Если бы только гонец не нашел его! Какой отрадой для нее стала бы встреча с Шапуи!
В конце июля погода стояла прекрасная, теплая и солнечная. Легкий ветерок мягко шевелил занавески. «В такие дни и на душе хорошо», – думала Екатерина, признавая, что и самочувствие ее немного улучшилось. Вскоре она начала вставать с постели и сидеть на стуле, а через неделю доктора предложили перенести его под какой-нибудь навес в саду под ее окном, чтобы она могла наслаждаться свежим воздухом. Это ускорит выздоровление.
– Я спрошу разрешения, мадам, – сказал доктор де ла Саа.
Он знал: сама Екатерина ни за что не станет делать этого.
Последовал ответ: «нет».
– Они говорят, когда ваша милость будет готова, чтобы к ней обращались с положенным титулом, тогда вы сможете выходить куда захотите.
Вид у доброго доктора был сердитый.
Это было мелко и жестоко. Лорд Маунтжой тоже так считал.
– Я готов был бы в знак протеста вновь подать в отставку, потому что такая служба мне отвратительна, – сказал он, – но ее не примут, и к тому же мне неприятно оставлять вас на милость этих безразличных ко всему тюремщиков.
– Он кивком указал в сторону северного крыла. – Я не потерплю дурного обращения с вами.
– Мой дорогой друг, я благодарю вас за верную службу. – Екатерина протянула ему руку – руку королевы.
Маунтжой встал на колени, скрипя суставами и пыхтя от напряжения, и с чувством поцеловал ее.
– Я буду служить вам до конца моих дней, ваша милость, – поклялся он.
«Все это очень странно, – думала Екатерина.
– По словам Шапуи, у Леди таки не будет ребенка. Но она ведь была беременна, разве нет? Не так-то просто притворяться столько времени. Когда впервые огласили новость? Весной? И очевидно, ребенок должен был родиться в августе». Леди была в положении, это не вызывало сомнений.
Потом постепенно открылась правда. Ребенок родился мертвым, и эту историю сохранили в тайне.
Легко понять почему. Генриху нужно было доказать всему миру, что Господь улыбается его союзу с Анной.
Рождение сына подтвердило бы его правоту. Но Екатерине, да и всем остальным наверняка тоже, было ясно как день, что дочь, а следом мертвый ребенок – вероятно, сын, иначе к чему такая секретность? – означали только одно: Господь недоволен. Вопрос состоял лишь в том, когда Генрих прозреет и придет в чувство?
Екатерина никому не пожелала бы рождения мертвого ребенка, даже злейшему врагу. Она слишком хорошо знала, как тяжела эта утрата.
