Элемент крови

Следует аккуратно подъехать к жилищу бывших киллеров, выяснить у соседей, был ли объект дома поздним вечером, как ведет себя в последнее время, что говорит, с кем общается. Глядишь, и разузнаем что-нибудь новенькое.

Он сел на место, утирая пот со лба. Хоть Калашников и обожал театральные эффекты, публичные выступления всегда давались ему с некоторым трудом. Краузе не смотрел на конкурента – «ветчинное рыло» заметно побагровело, он прошептал короткое слово по-немецки. «Ублюдок», догадался по губам Алексей, и ему стало весело.

– Да, – кротко сказал Алексей, устраиваясь поудобнее в кресле.

– Чудесно. Итак, приступим…

Калашников поблагодарил Высшие силы, что Шеф, вопреки многим мистическим романам и фильмам ужасов, не старается читать мысли. Со времен своей работы в полиции он знал, что начальству врать хоть и нехорошо, но иногда необходимо.

– Вашбродь, – неожиданно подвинулся к нему Малинин. – А что, неужели дон Корлеоне существует? Я-то думал, он сугубо это… типа литературный персонаж.

– А-а-а… – протянул Малинин, явно намереваясь задать следующий вопрос, однако Алексей пресек это намерение в не совсем вежливой форме.

– Братец, ты все-таки на совещании находишься. Закончи болтать и послушай, что Шеф говорит, а то потом опять будешь жаловаться, что ни хрена из его слов не понял.

Калашников отвернулся от сопевшего унтер-офицера и начал невнимательно слушать Шефа. Прозвучавшая чуть позже новость о святой воде встряхнула его, но не сбила с обволакивающей голову мысли. Незаметным жестом он скользнул рукой за пазуху, чувствуя жгущий пальцы лист бумаги во внутреннем кармане пиджака.

Второпях набросанную карандашом корявую записку Сталина ему передали уже на следующее утро после того, как вождь народов неожиданно сбежал из тюрьмы.

(20 часов 03 минуты)

Мальчик позвонил в условленное время – его голос срывался от волнения.

– Все в порядке… Курьер найден… Сейчас буду договариваться.

– Отлично, – одобрил его успех человек в черном.

– Понял. Буду на связи.

Отключив трубку, человек посмотрел на Гензеля, оседлавшего шаткий табурет.

– Он нервный и склонен к резким движениям, – поежился от воспоминаний Гензель. – Но в целом я согласен с вами, господин – он идеально подходит для этой работы.

Человек в черном искривил углы губ, что можно было принять за подобие улыбки.