Несколько минут созерцал бесконечно далёкие мерцающие точки, затем снова отхлебнул из бутылки и сказал сам себе: «А ничего не делать. Она всё сделала за нас обоих».
«Надо просто переждать это время, потом станет легче, — повторял он себе, то и дело прикладываясь к бутылке. — Надо забыть о ней, не думать, не видеть, не слышать. Как будто её нет и не было никогда. Нет, не как будто. Она для меня больше не существует. Чушь всё это, что человек не может жить без другого человека. Я же как-то жил до неё…».
Шаламов уронил голову на грудь.
Потом вскинулся, шумно вздохнул. В три глотка допил водку и, вдруг охваченный приступом ярости, швырнул пустую уже бутылку в темноту. Раздался лязгающий грохот и звон разбитого стекла, видно, попал он не то в горку, не то в качели. На шум откуда-то из подворотни залаяла собака. Шаламов, качаясь, поднялся. Голова отяжелела, но боль, давившая в груди, никуда не ушла, даже не притупилась.
Он выехал на дорогу. Прямая пустынная улица, освещённая подрагивающей цепочкой жёлтых фонарей, уходила вдаль.
В глазах двоилось. Шаламов выжал газ на полную, разрезав сонную тишину оглушительным рёвом. Байк, точно живой, чувствовал его настроение и, казалось, угадывал малейшее движение. Он мчал легко и быстро, как стрела. Ветер врывался под футболку, трепал её нещадно и надувал пузырём, холодя кожу. Боль вдруг отступила, словно вытесненная всплеском адреналина. Огни фонарей мелькали так быстро, что слились в единую дёрганную линию.
Улица внезапно уходила вправо.
Нет, не внезапно, просто Шаламов, одуревший от скорости, поздно сообразил. Слишком поздно, чтобы вписаться в поворот на полном ходу. Он сбросил газ и зажал рукоять тормоза, но слишком резко — на плавное торможение просто не было времени. Заблокированное переднее колесо потеряло сцепление с дорогой. Байк накренился к самой земле, пронзительно завизжали покрышки, а в следующую секунду Шаламова выбило из сиденья и отбросило на асфальт.
Странно, но боли он не почувствовал, лишь голову наполнил странный гул, вязкий и тяжёлый, поглотивший все остальные звуки.
Жёлтые пятна фонарей хаотично кружили над головой в тёмном небе. А затем его словно в омут затянуло во тьму, холодную и непроглядную.
«И пусть», — была последняя равнодушная мысль. Главное, нет боли. Ничего нет.
Вероника места себе не находила. Её так и разрывали сомнения, вопросы, страхи. Несколько часов назад Шаламов ушёл из дома. Известно, куда и зачем. Но до сих пор не вернулся.
