Словно Эмилия пыталась окружить себя только необходимым и старательно избегала любых излишеств. Стол, стул, шкаф, диван. На полке — одни учебники и словари. Ни телевизора, ни магнитофона, ни комнатных цветов, ни фото в рамочках, которыми, например, заставила его гостиную Вероника. Немного уюта придавал лишь торшер со светлым тканевым абажуром, украшенный по низу тёмной бахромой. Но он, выбиваясь из общей картины, только сильнее подчёркивал скудный интерьер.
Из душа Эм вышла в одной футболке, впрочем, длинной, до середины бедра.
Но Шаламов всё равно занервничал, с чего-то вдруг смутился и отвёл взгляд в сторону. Тут же сам себя назвал идиотом. Тогда, четыре с половиной года назад стеснялась она, а он напротив держался развязно. А сейчас вдруг заробел, как старшеклассник, впервые и случайно подглядевший женские прелести. Впрочем, он почти сразу взял себя в руки, снова повернулся к ней, но тут она наклонилась — стала расстилать постель на разложенном диване, край футболки пополз вверх, обнажив не только бёдра, но и кружева на белье.
Кровь тотчас ударила в голову, мысли заволокло вязким, тяжёлым туманом. Возбуждение нарастало резкими скачками. Он сглотнул, теперь уже не в силах оторвать взгляд, хоть и понимал, что ещё немного и совсем потеряет самообладание. В паху мучительно и сладко ныло. Она повернулась и сразу по его лицу, по горячечному блеску в глазах всё поняла, однако нисколько не удивилась. Наоборот, её взгляд тоже потемнел, потом сместился вниз, скользнул по груди, по встопорщенной ширинке и вернулся к губам.
Не отводя глаз, она протянула руку и выключила торшер. Затем пружины дивана протяжно скрипнули. Шаламов порывисто расстегнул молнию, стряхнул с ног джинсы и опустился рядом на прохладную простынь.
Она лежала на спине, и с губ её срывалось учащённое, чуть дрожащее дыхание, грудь вздымалась и опускалась. Он придвинулся, прижался к Эм всем естеством, вдыхая запахи шампуня, тёплой, чистой кожи, свежести и весеннего ветра. Изо всех сил Шаламов старался сдерживаться — иначе ведь снова долго не протянет и оконфузится.
Потому поначалу целовал неспешно, нежно, чувственно, по её трепету и рваному дыханию безошибочно улавливая, какие ласки ей просто приятны, а какие — заводят. Однако контролировал он себя совсем недолго. То, как она выгибалась, как тянулась к нему сама, как дрожала от одних лишь прикосновений, не просто его распаляло, а стремительно и полностью лишало рассудка. Поцелуи становились торопливее, жарче, беспорядочнее.
