Эм + Эш. Книга 2

И адская боль, сковавшая внутренности, наконец стала умолкать. Не исчезла совсем, конечно, только на время затаилась. А теперь снова начинала свербеть. Потому смотреть сейчас на него, на спящего, было и сладко, и мучительно.

Мне казалось, что жизнь моя всё это время будто стояла на паузе, и вот теперь снова заиграла. Это так удивительно — всё чувствовать, желать, любить, хотя и понимать при этом, что вряд ли это надолго, ведь скоро он женится…

Шаламов проснулся ближе к обеду. Эмилии рядом не обнаружил. И вообще нигде её не обнаружил.

— Оказалось, у меня в холодильнике совсем пусто. Нечем тебя даже покормить. — Она водрузила пакет на кухонный стол и принялась выкладывать покупки. Хлеб, молоко, ветчину, помидоры, ещё какие-то свёртки. Ему стало неловко, но в то же время очень приятно. Надо же — она о нём заботилась!

— Да зачем ты? А яичница и бутер с сыром? Я ж неприхотливый и всеядный, — улыбнулся он, присев за стол и подперев рукой голову.

— Я переоценила срок годности моего сыра. И яиц у меня, оказывается, с гулькин нос.

Эмилия поставила на плиту сковородку, плеснула масло, выложила несколько кружков ветчины. Затем взболтала молоко и яйца и залила подрумянившуюся ветчину.

— Сейчас ещё сыр сверху потру. Будет вкусно, — пообещала она. — У меня мама так готовила омлет.

— Кстати, как твои родители поживают? — поинтересовался Шаламов. Подумалось вдруг, что он ведь ничего о ней не знает. Как ей жилось там, куда она уехала? Как потом всё сложилось? И как она, в конце концов, попала в этот ресторан? Та Эмилия, которую он помнил, совсем не вязалась с образом официантки.

Она сразу погрустнела, но ответила:

— Мама замуж выходит.

— Как это? А отец твой?

— Папа в прошлом году умер. От рака.

— Прости, — прошептал он. Такого поворота он не ожидал, но в принципе это многое объясняло.

— Ты поэтому пошла работать?

Эмилия заметно напряглась, но кивнула.

— Слушай, а почему именно в официантки?

— А куда ещё? Думаешь, так легко найти работу, чтоб платили?

— Я не знаю, конечно.

Эм мрачно взглянула на него, и он тотчас пожалел о своих словах. Ей, наверное, всё это ужас как неприятно.

— Не знаю, не могу, — она опустила глаза, потом подняла лицо и с вызовом спросила: — Тебе неприятно, что я — официантка?

Шаламов на минуту задумался, нахмурившись.