Эпидемия

Кто-то уже успел скрыться в метро, остальные вошли в здание вокзала. Площадь опустела, и самым заметным объектом на ней оказался Кашинцев — худой, почти двухметровый дядя с рыжей бородой, в грубом толстом свитере и затасканных джинсах.

Он торчал, как громоотвод на крыше, справедливо полагая, что, если изображать из себя громоотвод, то рано или поздно в тебя попадет молния.

В какой-то момент (Кашинцев думал, что таких совпадений не бывает; их просто не может быть), оглянувшись, Игорь видит темно-синюю «девяносто девятую», вальяжно подкатывающую к вокзалу.

Он стоял, не зная, что делать. Куда бежать? Вперед? В здание? Предупредить Валерия Алексеевича? Или к машине? Мысли встревоженным вихрем пронеслись в голове; Кашинцев опустил взгляд и с удивлением обнаружил, что не мечется и не бегает, как сумасшедший, по всей площади, а по-прежнему стоит на месте.

Это — извечная проблема думающих людей; их мысли намного опережают поступки, а когда они все-таки начинают действовать, чаще всего бывает поздно.

Потому что из вокзала уже вышел офицер в сопровождении двух вооруженных солдат; за ними — та самая девушка, от которой Кашинцев не мог отвести глаз (и между прочим, с тем же самым лысоватым дядькой); замыкал шествие напряженно озиравшийся куратор.

Из «девяносто девятой» появились три человека. Они не бросились вперед, сломя голову, а остались рядом с машиной и расстегнули пиджаки. Один из них поднес рацию к лицу и стал что-то говорить; Кашинцев посмотрел на Валерия Алексеевича, у которого тоже была рация, и значит, он слышал все, что говорит стрелок из шестой группы.

Дальнейшее произошло мгновенно, но Кашинцеву показалось, что он смотрит двухсерийный боевик — так надолго растянулось в его сознании действие.

Куратор внезапно разжал левую руку; черный кирпичик рации упал на асфальт. Кашинцев понимал, что это движение не могло быть случайным; оно имело свой смысл, как и все остальное, что творилось сегодня с ними… И еще — с сотнями и тысячами других людей.

Валерий Алексеевич сунул руку в карман пиджака и задержал ее там на бесконечно долгое мгновение.

Офицер кивнул, пригнулся и что-то прокричал. Кашинцев слышал все, как через подушку: звуки, не складывавшиеся в слова, сотрясали его барабанные перепонки.