Эпидемия

Столица может жестоко относиться к людям: она может отбрасывать стариков за черту бедности; принимать десятки тысяч наивных «лимитчиков» и безжалостно перемалывать их своими жерновами; выстраивать на панели ряды дрожащих простушек, выставляющих на продажу свой единственный товар — тронутое венерической червоточиной женское естество; может сталкивать бомжей в жестокой борьбе за пустые бутылки и содержимое мусорных баков; она может позволить разворовывать себя людям с бегающими глазами и ловкими руками; заставлять безмолвных азиатов чесать дворницкими метлами ее семигорбую спину; может покрываться убогими коростами панельных новостроек; прихорашиваться, глядя в мутное, с бензиновыми разводами, зеркало Москвы-реки; карать и миловать; лелеять и бить наотмашь; возносить до небес и втаптывать в грязь; она не может лишь одного — оставить своих жителей без увлекательного и жестокого зрелища.

Так было и на этот раз. Справа за высокой металлической оградой показался Тушинский вещевой рынок, «Волге» пришлось волей-неволей замедлить ход, потому что слева стояло множество автомобилей, принадлежащих различным аварийным службам.

— Что это там? — спросил Кашинцев.

— А-а-а… А я-то думал, что самое проблемное метро — у нас, в Питере, — не без гордости сказал Кашинцев.

— У нас тоже проблем хватает, — сказал Валерий Алексеевич. Это выглядело по меньшей мере странно — словно они хвалились друг перед другом, в какой из столиц тяжелее и опаснее жить.

— Ну да. И мы тоже, — Кашинцев как настоящий патриот родного города не оставлял Москве ни единого шанса на первенство.

За вещевым рынком началось летное поле, потом машина въехала в тоннель, проложенный под каналом, и, миновав его, стала притормаживать.

— Это здесь, — сказал Валерий Алексеевич.

Невысокие корпуса, обнесенные бетонным забором. Типовая больница. Но сейчас в ней было кое-что необычное.

Кашинцева подмывало спросить, что это означает, но он сдержался.

«Волга» остановилась на пятачке перед главным входом, где было полно машин с государственными номерами голубого цвета и мигалками на крышах. Валерий Алексеевич по-прежнему молча вышел, и Кашинцев побежал за ним.