Эра негодяев

Или они нашу партитуру почитывали? Не знаешь? Вот и я не знаю… ладно, замяли. Какой вариант считаешь наилучшим? Относительно доставки железа?

— Одиссея, безусловно. Ту операцию… Ну, помните, с 'премиксами', — тут подполковник тонко улыбнулся. — Он провел очень красиво. Знал бы парень, что вез через границу!

— А ведь заметь, даже не спросил. Получил 'спасибо', взял ту тысячу, что ему Маслов выписал — и через левое плечо кругом. Чем он потом промышлял, прежде чем лег в свою берлогу?

— А черт его знает! Мы его законсервировали, до лучших времен.

Вы же знаете, большинство агентуры сейчас у нас в таком состоянии…

— Знаю. Не сыпь мне соль на раны… А почему думаешь, что справиться?

— Ушлый. Знающий. Ломаный. Не боится ни черта.

— А вот это плохо, что не боится. Я ведь не против, чтоб боялись — я и сам боюсь. Вот чтоб боялся, а дело сделал — вот это да, вот такие нам подходят!

Левченко твердо взглянул в глаза собеседнику.

— Ну-ну. Слепый казав — побачимо.

Генерал смачно затянулся, остановился, огляделся вокруг.

— Знаешь, Левченко, чует мое сердце — очень скоро что-то в нашем Отечестве произойдет непременно. Шалман этот продержится самое больше год-полтора, это ты мне на слово поверь. Потом все равно другие люди в Кремль въедут — уж не знаю, законным порядком, или на танках — но только лавочка нынешняя закроется. Но ждать, пока что-то изменится — мне лично западло, откровенно тебе говорю. Надо что-то делать! Вон, народец шумит у Думы, флагами машет. Нет у людей ни возможностей, ни сил что-то изменить — а смотри ж ты, бузят; стало быть, желание еще не пропало за Россию постоять.

А у нас и возможности, и средства, и силы есть — так что ж, будем сидеть, как крысы?

— Никак нет. Сидеть не приучены. А и рыпаться стоило бы поосторожней, без лишней помпы.

Генерал чуть улыбнулся, махнул рукой.

— Ну, ты еще меня конспирации поучи. Знаешь, как я из Южного-то Йемена уходил? Когда тамошние верховоды меж собой резню учудили и страну свою прохлопали?

— Ворожейкин что-то рассказывал…

— Ворожейкин меня принял на борт сторожевика уже в Массауа, как говориться, на том берегу.

Самого интересного он не видел. А бёг я, друг любезный Дмитрий Евгеньевич, в парандже и хиджабе, как самая что ни на есть правоверная мусульманка. И бёг я одиннадцать дён, ровнехонько. Адъютант мой, из местных, Хаджеф, изображал из себя брата, везущего сестренку в жены шейху на север; мое дело было — молчать в тряпочку и изо всех сил сестренкой этой всем встречным-поперечным казаться.