Эрагон. Книги 1-4

Трианна слегка отодвинулась и подняла руку так, что её браслет-змея оказался примерно на уровне его глаз.

— Нравится тебе мой браслет? — спросила она. (Эрагон посмотрел на змейку и кивнул, хотя браслет вызывал у него скорее чувство беспокойства.) — Я называю его Лорга. Это мой друг и защитник. — Чуть наклонившись, она подула на браслет и прошептала: — Се орум торнесса хавр шарьялви лифе. — И Эрагон понял: «Пусть оживёт эта змейка».

Сухо зашуршала чешуя, змея шевельнулась, и Эрагон с ужасом и восхищением увидел, как она ползёт по бледной руке Трианны, приподнимается и, не мигая, начинает смотреть прямо на него своими рубиновыми глазами.

Её раздвоенный язычок то высовывался из пасти, то снова скрывался; красные светящиеся глаза, казалось, все расширяются, и у Эрагона возникло такое ощущение, словно он падает в ту пропасть, что открывалась за этими глазами. Он попытался отвести взгляд, но не смог этого сделать.

И вдруг, видимо по команде своей хозяйки, змейка замерла, глаза её погасли, и она вновь браслетом обвила запястье Трианны.

А сама колдунья с усталым вздохом прислонилась к стене.

— Немногие понимают, чем занимаются те, кто владеет искусством магии. Но я хотела бы, чтобы ты знал: есть и другие, такие, как ты, и мы непременно придём вам на помощь, если сможем.

Поддавшись внезапному порыву, Эрагон сжал её руку в своей руке. Он никогда прежде не осмеливался вот так прикоснуться к женщине, но сейчас словно что-то толкнуло его изнутри. Это было новое, немного пугающее чувство.

— Если хочешь, — предложил он, — мы могли бы вместе перекусить и немного поболтать. Тут недалеко…

Трианна осторожно накрыла его пальцы свободной рукой; рука у неё была нежная, прохладная и очень отличалась от тех загрубелых ладоней, которые Эрагон привык пожимать.

— С удовольствием. А мы… — Дверь у неё за спиной вдруг резко распахнулась. Колдунья резко обернулась и вскрикнула, оказавшись лицом к лицу с Сапфирой.

Сапфира застыла в дверном проёме, точно изваяние, лишь верхняя губа её медленно приподнялась, обнажая ряд острых зазубренных клыков.

Потом она зарычала, и в этом рычании любой отчётливо услышал бы презрение и угрозу. Рычание Сапфиры не смолкало по меньшей мере минуту, и на слух оно воспринималось, как совершенно законченная и в высшей степени грозная тирада.

Эрагон не сводил с драконихи гневного взгляда, но та не обращала на него ни малейшего внимания.

Наконец Сапфира умолкла.