— Зависит от того, чего они от него хотят. Он не принес клятву на верность дочери Анны. Я в этом уверен. Он не позволит Елизавете унаследовать трон вместо Марии, он десяток книг написал, тысячу проповедей сказал в защиту брака. Не может он согласиться, чтобы дочь Екатерины осталась ни с чем.
— Тогда он там надолго останется.
— Похоже на то.
Я подошла ближе, взяла его за руку:
— Что ты так беспокоишься? У него будут книги и все остальное, друзья придут его проведать. А к концу лета его выпустят.
Уильям повернулся к реке, крепче сжал мою ладонь.
— Все дело в моменте, когда Генрих приказал его препроводить в Тауэр. Во время мессы, когда делами занимался. Сама подумай, Мария. Приказать во время мессы препроводить епископа в Тауэр.
— Он всегда делами занимается на мессе. — Мне не хотелось поддаваться печали. — Это ничего не значит.
— Вот они, законы Генриха! — Уильям так и не отпустил моей руки. — Акт о престолонаследии, да еще с клятвой, Акт о супрематии — верховенстве короля, и вдобавок Акт об измене.
Это тебе не земельные законы. Генриху они нужны, чтобы поймать в ловушку всех своих врагов. Фишер и Мор прямехонько в этот капкан попадутся.
— Ну не отрубит же он им головы… — рассудительно начала я. — Послушай, Уильям, один из них самый уважаемый служитель церкви во всей стране, а другой был лорд-канцлером. Не осмелится он их казнить.
— Если он осмелится обвинить их в измене, никому из нас не уцелеть.
— Почему? — Я заметила, что, как и он, говорю шепотом.
— Потому что ему теперь ясно, Папа своих слуг не защищает, англичане против тирании не восстают. Будь человек трижды знаменит, будь у него все связи на свете — его все равно можно арестовать по новому закону, который сочинил король. Сколько еще времени королеве Екатерине быть на свободе, если ее главный сторонник в тюрьме?
Я вырвала руки.
— Даже слушать тебя не хочу. Собственной тени пугаешься. Мой дедушка Говард сидел в Тауэре за измену и вышел оттуда с улыбкой.
Генрих никогда не казнит Томаса Мора, он его слишком любит. Может, они сейчас и в ссоре, но Мор всегда был его лучшим другом.
— Помнишь своего дядюшку Бекингема?
— Это другое дело, тот действительно был виноват.
Муж отпустил меня, опять повернулся к реке.
— Посмотрим. Молись, чтобы ты оказалась права, а я ошибался."
"Бог не услышал наших молитв. Генрих решился на такое, что мне и в страшном сне привидеться не могло.
