Моя сестра больна после этих кошмарных родов, а тут ее муж, играет в свое удовольствие в шары на солнышке, открыто предупреждает двор — больше эта женщина у меня не в почете.
— Тогда вы должны знать — ни она, ни я, никто из Говардов ни на миг не перестаем любить и почитать ваше величество.
Дядюшку даже передернуло, когда он услышал упоминание нашего семейства.
— Остается только надеяться — ваша верность не подвергнется испытанию. — До чего же неприятный у короля тон. Отвернулся от меня, поманил Джейн Сеймур.
Глазки долу, вид скромненький, засеменила к нему.
— Прогуляетесь со мной? — Теперь голос такой сладенький.
Она присела в реверансе — я, мол, с удовольствием. Положила руку на расшитый драгоценными камнями рукав, и вот они уже идут по тропинке, остальные придворные, тоже парочками, за ними — на почтительном расстоянии.
Двор лихорадит от слухов, ни у меня, ни у Георга уже нет сил все отрицать. Раньше — скажи слово против Анны и можешь быть уверен — тебя скоро вздернут на веревке.
Теперь песенки и шуточки, как она заигрывает со всеми мужчинами при дворе, а ребенка выносить не может.
— Почему Генрих их не остановит? — спрашиваю мужа. — У него на это власти хватило бы.
— Он теперь всякому позволяет о ней болтать, — качает головой Уильям. — Утверждают, она на все способна, только что дьяволу душу еще не продала.
— Идиоты! — кричу я.
Он берет меня за руки, нежно разжимает сжатые кулачки.
— Сама понимаешь, Мария, откуда тогда взяться младенцу-чудовищу, если не от чудовищного союза.
Она, должно быть, погрязла в грехах.
— Какого чудовищного союза? Ты что, тоже думаешь — она продала душу дьяволу?
— А как ты считаешь? Ни на минуту бы не задумалась, если бы получила за это сына.
Крыть нечем. Я взглянула прямо в карие глаза мужа. Боже, какой ужас!
— Ш-ш-ш. — Даже слово сказать страшно. — Думать об этом не хочу.
— А если она занялась колдовством — вот и родился урод?
— И что тогда?
— Тогда от нее можно избавиться.
Я натужно рассмеялась:
— Грустная шутка в грустные времена, Уильям.
"
"— Это не шутка, женушка.
— Мне больше не вынести. — Я вдруг почувствовала — сыта по горло, до чего же все плохо вокруг. — Что с нами тогда станет?
Забыв о том, что мы в парке и весь двор может нас видеть, он обнял меня, крепко прижал, словно мы дома, в конюшенном дворе его маленькой фермы.
— Любовь моя, дорогая, — сказал нежно. — Она, верно, что-то ужасное сделала, такого урода родить. И ты не знаешь что.
