Если бы меня спросили снова

А, возможно, и нет…

В нос ударил резкий запах нашатыря.

— Дайте воды! Она очнулась, — крикнул кто-то.

Смеющееся Петькино лицо истаяло. Сон исчез.

— Ты как? — тревожно смотрел на неё Вадим Воскресенский.

— Нормально, — убрала она его руку. Он так вцепился, что делал ей больно.

Ирка села. Тряхнула головой, приходя в себя.

И реальность обрушилась на неё с неумолимой жестокостью.

— Это всё ты виновата! Ты его убила! Ты! — визжала на кладбище Зайцева три месяца назад.

Стоял март.

Среди могил белели грязные проплешины лежалого снега.

Торжественно накрытый флагом, стоял гроб.

Они хоронили Петьку.

— Если бы он женился на мне, был бы жив! — не унималась Зайцева.

Из окрестного леска сорвалась стая птиц и поднялась в небо. Ирка проводила их глазами.

— С тобой он никогда не был бы счастлив, — спокойно ответила Ирка. — А со мной был.

«Ну как же так, Север?» — она посмотрела на гроб.

Однажды он сказал: «Я боюсь тебя хоронить, со всем остальным справлюсь».

Кто бы знал, что хоронить придётся его.

Комки земли по крышке. Торжественный залп.

Серая от горя, но несгибаемая старая карга — его бабка.

— Наверное, он теперь со своими? Мамой, папой, сестрёнкой? — спросила Ирка.

— Ты правда веришь, во всю эту ерунду? — хмыкнула карга. — Нет там ничего, деточка. И бога тоже нет.

Бабка развернулась и пошла, хромая и стуча о камни кладбищенской дорожки клюкой.

Ирка вспомнила этот её хмык, когда неделю назад подписывала документы на эксгумацию. Её прямую спину, её сжатые в бледную полоску губы. Когда решила вскрыть цинковый гроб, что не решилась вскрыть сразу.

Тогда её отговорили.

«Не советуем. Не стоит. Смиритесь» — говорили они.

«Это боль потери, неверие, отрицание. Через это все проходят».

«Ирина Владимировна, простите за подробности, там и так нечего было собирать, от капитанской рубки остались лохмотья, — уверяли её в командовании.

И она заставила умолкнуть своё сердце. Заставила себя принять, смириться с неизбежным.

Он погиб. Его больше нет.

Но смириться вышло ненадолго. Слишком много было причин не верить. Слишком многое говорило ей об обратном. И она не стала никого слушать.