Если бы меня спросили снова

Здесь нет рыбалки в традиционном для нас понимании, — добавил Вадим от себя. — Эти парни ловят только то, что можно продать. Китовая акула, лобстеры, морские черепахи. Если повезёт — тунец. Но в основном китовая акула, которой и ценится африканский берег. И для того, чтобы вернуться не с пустыми сетями, приходится плыть довольно далеко. Поэтому, собственно, мы здесь, — посмотрел он на фото Севера. Ирка только показывала — видеть Петьку на снимке было больно.

Она понимала, и они с Вадимом обсуждали, что если у Петьки была возможность спастись, то только на рыбацкой лодке, поэтому они и опрашивали рыбаков, поэтому и решили, что будут начинать каждое утро с берега, а после ехать по больницам, пока не обойдут каждую из нескольких десятков.

Зря Ирка думала, что грязно — это то, что она видела на берегу: пакеты, бутылки, пластик, тряпки, гниющие водоросли, рыбьи потроха — всё это плавало в воде и валялось на берегу кучами.

Грязно было на рыбном рынке.

Дохлые акулы, которых разделывали прямо на кафельном полу.

Кровь, кишки, вонь, полчища зелёных мух. Несчастные полуживые черепахи, лежащие кверху брюхом на жаре, на улице, и которых иногда поливали водой. Всё это вызывало такое гнетущее впечатление, что Ирка вышла, отвернулась и не могла себя заставить ни повернуться, ни снова зайти внутрь.

Невыносимо хотелось всё это развидеть. И никогда сюда не возвращаться. Но она была здесь не ради удовольствия. Поэтому выдохнула, толкнула зазевавшегося гида и кивнула на вход.

С рынка они, конечно, тоже ушли ни с чем.

Никто на мгновенный успех и не рассчитывал. Но с чего-то нужно было начать, и они начали.

К слову, сомалийцы сами по себе не были злыми или недружелюбными. Может, уставшими, порой хмурыми, но много и охотно улыбались, порой слышались даже дружные раскаты смеха, значит, кто-то шутил. И в целом относились к приезжим доброжелательно, не особо обращая внимание на пять человек с автоматами, что их сопровождали.

Конечно, это Ирка поняла не сразу. В первый день ей было так плохо, что она заперлась в ванной и прорыдала минут двадцать без остановки.

Перед глазами стояли и бедные черепахи, и разделанные акулы, и больные дети, истощённые, измученные, угасающие на глазах у несчастных матерей, что они видели в госпитале.

В госпитале, единственном, что им удалось посетить за первый день, тоже никто ничего не видел и никто ничего не знал. Строгие сосредоточенные врачи, собранные доброжелательные медсёстры. Боль, скорбь, страдание. Как везде. Одно слово — больница.