Если бы меня спросили

Я смогу. Я справлюсь. И никто не узнает. Никто не должен узнать. Ну и что, что изнасиловали, — упрямо решила она, — невелика потеря».

Жаль, что она не могла сказать того же про их разрыв с Вадимом.

Наверное, на неё слишком много всего навалилось разом, чтобы она могла разобраться в своих чувствах сейчас. Смогла разложить по полочкам и понять, что из них защитная реакция на травму, что ответ на предательство, а что просто гормоны.

Она их просто избегала, чувств. Любых. Гнала как могла.

Эта адская смесь мешала ей думать, мешала спать, мешала работать, но хуже всего, не позволяла плакать.

«Я оплачу это потом», — говорила себе Ирка каждый раз, когда очередная картинка или слова, вызывали спазм в желудке или ком в горле. И шла дальше: помогать маме, разбирать рабочие бумаги, улыбаться клиентам.

— С тобой всё в порядке? — спросил её Воскресенский-старший только один раз.

— Нет. Мы расстались, — коротко ответила она, делая вид, что читает документ. Ответ не предполагал расспросов, и Воскресенский не задал ни одного.

— Ясно, — кивнул он и ушёл в свой кабинет.

Ирка закрыла глаза, когда дверь за ним закрылась. А ведь мог сказать: «Я тебя предупреждал» или «И почему я не удивлён» или «Я так и знал, что мой сын — идиот». Но он этого не сделал и за это Ирка тоже была ему благодарна.

Когда снова вышел, он сказал единственную фразу:

— Если хочешь, можешь взять выходной."

"— Спасибо, я справлюсь, — ответила Ирка.

Больше они к этой теме не возвращались.

Сейчас, сидя на их кухне, Воскресенский старший смотрел не на Ирку, на её маму.

— Новости не все плохие. Но начну я с плохой, — он достал из папочки бумагу и тяжело вздохнул. — Я отправил официальный запрос в колонию, где сидит ваш муж. И получил официальный ответ, — подал он ей лист.

— Простите, я без очков, — не взяла мама и даже не посмотрела на протянутую бумагу.

— Хорошо, тогда я своими словами, — положил лист на стол Борис Викторович. — Здесь сообщается, что заключённый под таким-то номером, Лебедев Владимир Олегович скончался полгода назад, был кремирован и похоронен на тюремном кладбище.

Ирка зажала рот руками. Мама сидела как каменная статуя.

— Но почему нам… — первой пришла в себя Ирка. — Не сообщили? Не отдали тело в конце концов?

— Этого я сказать не могу. Но могу уточнить, если надо.

— Не надо, — спокойно ответила мама.

— Хорошо, — кивнул Воскресенский. — Примите мои искренние соболезнования. При всём моём желании, — он развёл руками.

— Спасибо, Борис Викторович, — сказала мама.