Если бы меня спросили

Черноглазый, чернобровый, жилистый, бородатый. Ему бы в октагон на татами, в бои без правил, в панкратион, а не цветами торговать и несовершеннолетним девчонкам мозги пудрить.

Один раз Ирка выволокла Машку за косу из его «Оазиса». Второй раз пригрозила, что спалит на хрен их цветочную шарашку, если он не отстанет от ребёнка. А потом павильон взял, и сам загорелся, когда там спал Аббас.

«Аббас, переводится как хмурый, строгий, суровый и любящий», — всхлипывала обиженная Машка, переплетая растрёпанную косу.

— Муюбящий, — ругалась Ирка.

— Твоему Аббасу за тридцатник, его в Аббасии жена и детишки ждут. А ещё раз скажешь: «Ну и что?», пожалуюсь твоей матери, и отправит она тебя к отцу в деревню, мозги проветрить, — грозилась Ирка.

Но потом павильон чуть не сгорел, и Аббас сам отстал.

И хоть загорелось упавшее на обогреватель одеяло, Ирка точно была ни при чём, посматривал джигит на неё с тех пор с подозрением.

— Лопата есть, — сказал он с неопределённой интонацией, то ли утвердил, то ли спросил.

«Вот сам и ешь свою лопату, — хмыкнула Ирка, — в своём магазыне», когда он добавил: — Я прыносить. Откопаэм.

— Мужики, погодите, а? Дайте я хоть ДПС вызову, — взмолился Воскресенский. Глянул на вновь зазвонивший телефон. Изменился в лице. Повернулся к хозяину дома: — Батя, всё порешаем с забором, не переживай. — Повернулся к Аббасу: — Спасибо, брат! — И потом только ответил.

— Ну и где ты? — спросила трубка мужским строгим голосом, который слышал даже притихший пёс. Воскресенский, видимо, случайно нажал громкую связь.

— Чёрт, пап… — выдохнул он, резко превращаясь из взрослого двадцатишестилетнего парня в малолетнего провинившегося пацана. — Я… Я в аварию попал.

Он закрыл глаза, сглотнул, видимо, ожидая выволочку.

— Так и знал, — разочарованно выдохнул отец. — Надо было самому ехать.

— Пап, я не… — начал Вадик, но тот уже бросил трубку.

Раздались короткие гудки. Иркино сердце сжалось: на Воскресенского больно было смотреть.

«Это всё я, я! — хотелось ей крикнуть. — Не разочаровывайтесь в нём, пожалуйста! Он мне жизнь спас!»

Ей было жаль, что он разбил машину, помял забор, застрял, не попал, куда ехал, но сильнее всего жаль, что подвёл отца.

Что у того появился повод упрекнуть сына, а он ни в чём не виноват.

5

Пока Воскресенский ходил вдоль дороги, дозваниваясь ДПС и договариваясь со страховыми комиссарами, Ирка сидела на сугробе. Сил не осталось: голова гудела, бедро болело, коленка саднила, ноги ныли, она устала даже дрожать.