Если желания не сбудутся

— Что же ты?

Человек обернулся, и Сима обомлела. Золотистые локоны обрамляют лицо, которое могло вот разве что во сне присниться… Нет, и во сне не могло, потому что снится, как правило, то, что человек видел или нафантазировал, но такое лицо невозможно нафантазировать. Это лицо было бы, наверное, женственным, если бы не четкая твердая линия подбородка и нос идеальной формы, явно мужской.

А Сима стоит перед этим совершенством дура дурой, в ночной рубашке, хоть даже и шелковой, но все равно. И Сэмми, который никогда не любил чужих, трется о руку парня, словно знает его сто лет, и Сима думает, что вот она бы точно так же хотела потереться щекой о руку этого сияющего видения.

Синие глаза, меняющие свой цвет от кобальтового до цвета морской волны, красиво очерченные губы, высокие скулы, небольшая ямка на подбородке, столь совершенном, что Симе вдруг захотелось дотронуться до него губами… Она зажмурилась, думая, как глупо сейчас выглядит, а когда открыла глаза, парень смотрел на нее, и в его глазах не было насмешки, а только затаенная грусть и бесконечное терпение.

— Я занял твою скамью. — Он улыбнулся, и сердце Симы застучало. — Но она длинная, присаживайся и ты. Места всем хватит."

"Сима кивнула, думая о том, что пусть бы он сидел здесь целую вечность, и она тоже, и Сэмми, и больше уже ничего не надо и нечего желать.

— Я видел здесь твоего кота, пока тебя не было, и присматривал за ним.

— Спасибо. — Сима присела рядом, чувствуя себя донельзя глупо. — Его зовут Сэмми, и он… и мне… Я скучаю по нему.

— Я знаю. — Парень погладил Симу по щеке. — Не надо горевать, за расставанием всегда бывает встреча. Вот и мы встретились, видишь?

— Я проснусь, и тебя не будет.

Сима понимает, что ляпнула сейчас что-то ужасно идиотское и парень поймет, что она хочет вот здесь с ним остаться. Но слово — не воробей, вылетело, и все.

— Меня зовут Армарос. — Парень заглянул Симе в глаза. — И я всегда буду с тобой, проснешься ты, а я буду. Вот здесь, на этой скамейке.

— Это же сон…

— Ну, и жизнь — тоже сон.

 — Армарос улыбнулся. — В твоей душе столько горечи, столько невыплаканных слез — тебе нужно как-то это отпустить.

— Как? Если даже Сэмми ушел сюда, а там…

Симе хочется рассказать ему — и о матери, и о том, как они с Сэмми блуждали в поисках своего угла, и обо всем, но она отчего-то знает, что новому знакомому все это давно известно.

— Все это горько, и очень жаль, что твоя тропа оказалась такой каменистой. Но теперь ты знаешь: у тебя есть я.