Ева

— Послушай, Ковалёва! — сказал Петров, прежде чем порвать эту пергидрольную кучу на тысячу разноцветных тряпочек.

— Ах, молчи, молчи! — крикнула женщина, и крепко-крепко к нему присосалась. И сдавила Петрову уши с такой силой, что ему показалось — ногами.

Хорошо зафиксированный мужчина очень покладист в любви. Даже если Петров не планировал целоваться, Ковалёва этого не заметила. Через восемь секунд бесполезной борьбы он решил: а что? На ощупь Ковалёва была приятней, чем Ким Бейсинджер в «Плейбое» его детства.

Ну и вот. Мне тоже, обязательно нужно кого-то любить. Особенно, в январе. А то не пишется.

Здравствуй, дорогой дневник

Мне сорок два, я учусь в четвёртом классе. Просыпаюсь в семь, бужу Машу:

— Маша, вставай.

Маша отвечает звонко:

— Да!..

Этот интересный диалог повторяется примерно сто раз. Потом открывается дверь, Маша выходит, лохматая. Несёт подушку и одеяло, укладывается рядом. Я говорю ей:

— Главное — не проспать.

Проходит время, вбегает Ляля. Она возмущена, все дрыхнут на большой кровати, а её не пригласили.

Тут Маша вскидывается. Косы не заплетены, портфель не собран. У меня тоже косы не заплетены. И это редкий случай, когда мне, лысому, завидуют волосатые.

Маша учится в школе при посольстве Германии. Если спросить об уроках, она выхватит из воздуха лист, как Копперфильд. Всё исписано кракозябрами. Говорит: вот немецкий язык.

Мне кажется, где-то я этот лист уже видел. Но уличить невозможно, я не различаю её клинопись.

До школы ехать тридцать минут. Маша требует денег на обед, театр и английского репетитора.

За пять латов в день она уважает меня не только как отца, но и как личность.

Город удивительно пуст. У школы ни души.

— Потому что воскресенье, — вспоминает Маша.

Возвращаемся молча. Настроение так себе.

Я говорю, что ж, поедем в Юрмалу. Там воздух, море, солнечные ожоги, хоть отвлечёмся. Соберите всё, что нужно для отдыха.

Дети хотят оставить в квартире пустую мебель. Поднять их сумки невозможно, они собрали вообще всё. Я требую взять только то, без чего никак не выжить.

Скрепя сердце, они соглашаются выжить без хулахупа. Так и быть, его уносят. Я выгружаю с гневом зонты, два мяча, свитера, фонарик и шахматы. Мы идём в аптеку, покупаем бальзам от солнца, воду и чупа-чупсы. Нужны ещё салфетки. В аптеке только туалетная бумага по восемь рулонов в упаковке. Ничего не поделаешь, берём.

В юности я посещал пляж налегке и в дерзких шортах. Я был как мохнатый шмель, опылитель одиноких яблонь.