Это ты всегда около главных командиров крутился, ты с одной жопой на семь ярмарок поспел, всегда ты около денег и всегда в долгу, всегда ты на двух бабах женат да три в чужих койках лежат. А мне это ни к чему!
– А что тебе надо? – Спокойного достатку. Чтобы никто не трогал меня. Я начал служить лет на десять раньше тебя, а теперь я – разжалованный майор, а ты – полкан в папахе, в генералы только случаем не выскочил… – И что? – То, что ты и дальше упираешься, еще чего-то достигаешь, а мне все прошлое не нужно.
Кабы меня сорок лет назад взяли сюда швейцаром, разве стал бы я резать"" людишек? Ни в жисть! Но по-другому не получалось.
Вот и кончал их – не в злобе же дело. Я ведь их и не знал. Он сидел против меня, сложив на животе огромные руки утопленника и вид у него был утомленный, мирный, привычно озабоченный. Наверное, так же сидел его отец, рассуждал о скудных видах на рожь в их трудной неродящей землице на берегу залива Терпения. Ох, крепкая штука, эта диалектика! Распахнулась дверь, и с хохотом, криком вбежали две девки:
– …Гаврилыч! Гони скорей водяру! Фраера дергаются, счас в штаны натрухают… Шевелись, старый, двигайся, неживой!… Они уже были сильно под газом, азарт проститутской гульбы закружил.
Девки совали Ковшуку две десятки, обнимали, хлопали по животу, лезли в портки. Доставая водку из тумбочки, Ковшук благодушно поругивался:
– Отстаньте, шкуры… Берите водку и проваливайте, телки недотраханные… Одна, с собачьей пастью, узкой, зубастой, подскочила ко мне, ручонки загорелые протянула:
– А это кто такой холесенький?… Поехали с нами, накой тебе с этим старым хреном сидеть? – Я тебя сейчас, сучонка, на дождь вышвырну! – рассердился Семен.
– Мандат отыму! Она захохотала, подбоченилась, сказала ласково:
– Не физдипините, дорогой дядя Семен Гаврилыч! Мой мандат – моя манда, не отымешь никогда!
Вторая просто завизжала от восторга, крикнула подруге:
– Надька! Дай Гаврилычу проверить свой мандат! Я б сама предъявила, да руки водярой заняты! Надька мгновенно ухватила подол широкой юбки и задрала ее до подмышек, явив на свет Божий две молочно-белые ляжки, скрепленные наверху черным волосатым треугольником мандата.
Как я понимаю в этом деле – совершенно настоящим, неподдельным. И я бы не отказался там обмочить фитилек.
– Не сердите, девочки, Семена, – попросил я их. – Он не по этому делу. Вы приходите, когда нас надо будет придушить.
Я их вытолкал, а Семен досадливо сообщил:
– Чего не люблю, так это блядства.
Блядь – самый ненадежный человек.
