Была у меня когда-то возможность, вынул из твоего личного дела… Он взял листочки и стал читать их, медленно шевеля роговыми губами и мохнатые бровищи двигались на фаянсовой плошке лица медленно как сытые мыши. Он держал объяснительную записку Тэддера с описанием их, художеств далеко от глаз, будто хотел изучить ее на просвет.
Обстоятельно читал, долго, собираясь запомнить, наверное, каждое слово.
Потом положил листы на стол, прижал их огромной вспухлой ладонью и повернулся ко мне, но ничего сказать не успел, потому что в дверь, проскользнул кардинал, Степа, нунций в собственной швецарии:
– Семен Гаврилыч, я заберу бутерброды, закуски людям не хватает…
– Бери, Степушка, бери.
«Сливки» хорошо идут?
– Хватают, только наливать поспевай! – Ты, Степа, смотри, больше трех стаканов в одне руки не давай. A то налузгаются здесь, как бусурмане, скандал будет, милиция припрется Ни к чему это. С энцикликой сией и подносом говнобутербродов убыл нунции пасти алчущие под дверью народы, а Семен сказал:
– Я ведь знал, Пашенька, что придешь ты ко мне однажды.
– Не может быть! – поразился я, всплеснул руками. – А почем знал? – Потому что ты, Пашуня, человек от всех особый. Нет для тебя ни дружбы, ни любви, ни верности, ни родных… Ничего нет. Даже у волков в стае – и у тех есть закон. А у тебя ничего нет – дьявол в тебе живет.
– Перестань, Сема, не выдумывай, не пугай меня. Не расстраивай – заплакать могу…
– Тебя, Паша, ничем не расстроишь. Сколько ж ты лет держал эти бумаги, чтобы их сегодня принести? – Ты ведь грамотный – недаром из Паранайска сбежал.
Глянь на дату – там написано. -Тридцать лет, – покачал башкой Семен. – Пугануть, что ли, захотел?
– Сем! Ты совсем с катушек соскочил? Зачем же я бы тебе листки-то отдал? Кабы пугать хотел?
– Не знаю, – честно сказал Ковшук. – Твой умишко пакостный всегда быстрее моего работал. Тебе в шахматисты надо было податься, Карпова, может, обыграл бы. Всегда далеко на вперед думаешь…
– Ох, Сеня, верно сказано: ни одно доброе дело не проходит безнаказанно.
Хорошо ты меня благодаришь за товарищеский поступок! Ковшук криво ухмыльнулся:
– Тебе ж моя благодарность не на словах нужна! Что тебе надо за «товарищеский поступок»? Я глубоко вдохнул, как перед прыжком во сне, и равнодушно сообщил:
– Человек тут один – совсем лишний… -…Совсем? – Совсем. Ковшук молчал. Не так, как молчат в раздумье над поставленной задачей, а отстраненно, далеко он был, будто вспоминал что-то стародавнее.
