Это понятно – недоедают… Жрут одни садвинчи… Это разве еда?
Кружевцо из хлеба и листочек колбаски… А красоту для них в кемпинге настроили невиданную, прямо сады Семимирады… Иностранцы нас опасаются… в одиночку не ходят – только целой контингенцией… Кенгуру гудел страстно, радостно, он испытывал наслаждение, близкое к половому.
– … и с Надюшкой у нас жизнь непростая… Как в книге, есть такой рассказ, его по телевизору не так давно показывали. «Ха-мелеон» называется… там тоже профессор взял на воспитание девушку с улицы… А она высоко пошла…
– Может, «Пигмалион»? – Может быть, и «Пигмалион».
Наверное, «Пигмалион»…"
"– Тогда давай допьем, прекрасный ваятель, – сказал я. – Давай выпьем за нашу подругу Галатею Вертипорох и за тебя, великий профессор Хиггинс. – И вы вот обзываетесь, – грустно покачал головой Кенгуру. – А зря… Я обиды не заслуживаю… У меня жизнь несчастно сложилась… Моего отца расстреляли…
Враги народа… А иначе я не так бы жил… Сколько ж тебе годков, Цыбиков? – спросил я недоверчиво. – Тридцать два на тридцать третий… В нынешнем году – как Спасителю нашему сравняегся… – Ого-го! – подняла тяжелую головку наша нежная Галатея.
– Пожил, мудило, однако. Я бы ему с легким сердцем дал пятьдесят. Или шестнадцать. У него не было возраста. Он не жил. Он был гомункул. Человеческий головастик. Головастик. Какое-то давнее, совсем забытое воспоминание ворохнулось во мне.
– А кем же ты стал бы, Цыбиков, кабы твоего папашку не кокнули враги народа?
– Я?! Да Господи!… Кем захотел бы! У меня папаша в органах служил… Замминистром он был… Я засмеялся: Кенгуру был не просто исполнитель текстов, – он был вдохновенный импровизатор.
– Замминистра Цыбиков? Что-то я не припоминаю такого, – заметил я.
– Почему Цыбиков? – обиделся Кенгуру – Цыбикова – мамаша моя была и меня так записала, чтобы спасти от мести врагов народа. Это у нее такая коспиранция велась. А фамилия моего папаши была Рюмин. Рюмин была ему фамилия… Рюмин.
Минька Рюмин была ему фамилия. ДЭ ПРОФУНДИС. ИЗ БЕЗДНЫ… Надо же, мать твою!!!
Как же я мог забыть, что она была Цыбикова! Веселая наглоглазая блондиночка, ловкая медсестричка из нашей поликлиники, со шлюховитым плавным ходом круглой жопки, вся изгибистая, будто на шарнирах, тонкая-тонкая, а из распаха хрустящего белого халатика всегда вытарчивали две молочные луны пудовых цыпуг.
Ее где-то сыскал себе министр Абакумов, а когда, откушав, смахнул со стола, этот сладкий кусок бакланом подхватил Минька. И был с ней счастлив.
