Я падал бесконечно, хотя земля прыгнула мне навстречу молниеносно. Восхождение – дело трудное, долгое. И как скачет под нами твердь навстречу дурным вестям, болезни, поражению!
Падению. Хрусткий удар сейчас будет! Костями по камню, ливером по острой, как битое стекло, глазури, рожей в загустевшую грязь мерзлой лужи…
Изгвазданная одежда, и сам заляпан кровянкой. Далекие позывные неспешной травматологии… Спасибо тебе, звериная моя природа, тайная пружина моего нутра, жизненная моя сила! Нетренированная, ненужная, почти забытая в благополучной и спокойной сегодняшней жизни, не умерла ты все-таки, не атрофировалась, как хвост и когти:
– откуда-то из глубины вдруг полыхнула ослепительно, не советовалась со мной, бессильно падающим на лед куском мудака, – а рванула меня вбок, левую руку вниз, правое плечо вперед, немного вверх, локоть расслабить, кисть – в кулак! – шлепок ладонью, легкий толчок, и сразу – подкат.
Тишина. Покой. Свежий воздух с запахом заснеженных яблок.
Серое небо – высоко.
И все вокруг в прозрачных наплывах льда. Провода, деревья, залитые в голубоватое стекло, дорога. Замерзший дождь. Гололед.
Неплохо день начинается. Нет-нет, все-таки неплохо! Все могло быть хуже. А если я еще не намотал на винт гонококков у Надьки – совсем прекрасно… Надо было этим уродам побольше денег оставить. Да теперь уже поздно. Не возвращаться же! И не нужны им, наверное, деньги, они ведь улетают навсегда, они уже за краем терминала. На конце жизни. По мышастому небу летел румяный шар.
В вязаной шерстяной шапке и толстых очках. Завис в зените – и плавно опустился к моему лицу:
– Вы ударились? А? Вам помочь?…
Боже милостивый, кто же может помочь мне, кроме живущего внутри жилистого дьявола? Эй ты, Бес Стыжий, вставай, нечего валяться, ничего ведь не болит!
Только в груди тоненько, остро кольнуло. Я смотрел в многослойные линзы очков, мерцавших на розовой плошке шара – искристо и влажно, как покрывающая все корка льда, и думал о том, что он мог бы помочь мне, вынув из кармана своих трикотажных рейтуз бутылку водки.
Но он – пожилой жизнелюб и спортсмен – на утреннюю пробежку трусцой наверняка не берет с собой бутылку водки и бомбу бормотухи, безусловно, не притырил за пазухой. В отличие от Кенгуру его не знают в ближайшем магазине, его там не уважают, ему там до одиннадцпти не отпустят.
– Вы ударились? Вас поднять? – спрашивал меня настойчиво розовый жизнелюб-трусобежец. И льдисто блестел стеклами.
