*** Допил шампанское, донышко на свет посмотрел. Блекло – изумрудная патина уюта. Московская зелень. Западноберлинская лазурь. Включил душ, посидел немного под его теплым дождем и полез из ванны в этот зеленый мир – обреченно, бессмысленно, как выходили на землю первобытные ящеры. Где я есть?… И где я должен быть?… И сразу же в груди кольнуло больно, тяжело прижало дыхание. Сев фасольки «Тумор» начался на моих полях раньше, чем в прошлый раз. Когда жатва? Закончим досрочную уборку зерно – бобовых? Не хочу! Не дамся! Господи, из каких передряг я выбирался! Неужели сейчас не устроится как-то? Не может быть… Треснул пронзительным звоном телефон.
Майка! Магнуст! Детки мои дорогие, трудновынянченные! Подбежал к аппарату, сорвал трубку, и в ухо мне всверлился пронзительный еврейский тенорок:
– Мине, пожалуйста, нужен Лев Давидович…
– Ошиблись номером.
Шваркнул трубку и пошел бриться. Где-то в отдалении шуршала Марина. Не видя, я все равно чувствую ее присутствие, с кровожадным отвращением, с желанием – как кошка ощущает мышь за плинтусом.
Интересно, она все еще читает своего Симону де Глазунова? Не успел выбрить подбородок, как снова зазвенел телефон, и тот же въедливый еврейский голос потребовал, если можно, пожалуйста, позвать к аппарату Льва Давидовича. – Его убили, – сообщил я твердо. – Как?! Что ви мине говорите? – Да, он умер, – подтвердил я печально. – Это сделал Рамон Меркадер лет сорок назад.
За справками обращайся в Мехико, еврейская морда… – Хулиган! – взвизгнула трубка, забилась трепетно в руках, побледнела, взмокла вся вонючим потом гневного еврейского испуга. – Хам! Свин-ня!… Ви мине еще ответите!… Свин-ня!… И от этого пронзительного возгласа – «свин-ня!» – сильнее сдавило в груди.
Смешно: единственное, что евреи не научились делать лучше нас, хозяев своей земли, – это ругаться матом. Их матерщина неубедительна, неорганична, она не от души, не от печенки, не от костного мозга.
В их устах матерная брань похожа на неловкий перевод, на маскировку чувств. Вот родное свое ругательство – «свин-ня!» – он закричал мне от сердца, все ухо высвербил.
Когда– то давно -ух, как незапамятно! – Фира Лурье, твоя бабушка, Майка, моя, можно сказать, теща, мучительно морщась, что-то быстро проговорила по-еврейски. – Переведи! – быстро приказал я Римме.
