Насмешка над здравым смыслом, над привычными представлениями, над всем бессмысленным и покорным миром состояла в том, что министра все еще не было. А раз подчиняться Миньке некому было, то и стал он как бы полновластным хозяином державы. У Маленкова, видимо, не хватало силенок пробить в министерское кресло Крутованова, а Берии никак не удавалось посадить туда Кобулова, и, пока не состоялось официальное вокняжение нового министра, все заместители молча и осторожно посторонились, пропуская вперед никому не подчиненного Миньку, человека без биографии, без судьбы, без личности, человека ниоткуда, самую темную лошадку на памяти участников этих сумасшедших бегов.
Меня он принял в своем новом кабинете – с большой приемной и ошалевшим от случившихся перемен Трефняком за секретарским столом – душевно, можно сказать, товарищески, доброжелательно, хотя лязг руководящих нот в его голосе уже отчетливо слышался. – Сила и ответственность, – сказал он мне, – это, Павел, наша программа: сила в борьбе с врагами и ответственность перед большевистской партией и лично товарищем Сталиным… Мне очень хотелось послать его в задницу с этими дурацкими сентенциями, потому что я не привык еще к мысли о том, каким большим командиром стал Минька.
И я еще не знал, что он никому не подчиняется. А он знал. Этот неграмотный глупый нахал просто не мог задуматься о хитрых извивах лекала судьбы – он воспринимал свое вознесение как естественное, должное, необходимое. А может быть, он был прав какой-то своей земляной животной мудростью? Ведь время уже давно шло вспять.
И никуда я его не послал и не сказал ничего, а только согласно и готовно покивал, и Минька полностью удовлетворился моей реакцией. – Большие дела нам предстоят, Павел, – значительно сообщил Минька. – Смотри не подкачай… Государство вести – не мудями трясти! Елки-моталки, ничего себе государственный водитель! Тоже мне, кормчий сыскался! Наглец, медная рожа. И ответил задумчиво:
– Это уж точно ты сказал, Минька… Он весело засмеялся, наклонился через стол и, вперив в меня свинячие круглые глазки без ресниц, заявил:
– Значит, запомни, Павел: мы с тобой старые товарищи, и в неофициальной обстановке, где-нибудь дома или на отдыхе, можешь меня называть свойски, простецки – Михаилом Кузьмичом.
А здесь я – один из руководителей главнейшего учреждения советской власти, и для общей дисциплины обращайся ко мне, как положено, – «товарищ полковник». Ясно?"
"– Так точно, товарищ полковник! – Я вспомнил предупреждение Крутованова.
