– Я ведь и тебе не говорил… – Я знаю, – мотнула она головой, и я впервые увидел в огромной копне ее чернокудрых волос белоснежные прядки, и сердце мое сжалось от любви и жалости, от страстного желания броситься к ней и прижать эту прекрасную, эту любимую, эту проклятую голову к своей груди. – Я знаю, – сказала она. – Я собрала твои вещи в чемодан. Забери его и уходи. Навсегда. Больше никогда мы не увидимся… – Увидимся, – заверил я.
– Мы с тобой колодники на одной цепи… Никуда не денемся… И у нас с тобой ребенок… И тут она засмеялась.
Она засмеялась! Впервые! Я никогда, ни разу не видел, чтобы она смеялась! Но сейчас она смеялась, и лицо ее, озаренное злым смехом, стало еще прекраснее. Это было лицо совершенно незнакомой мне женщины. И я тогда подумал, что если мне не досталось ни разу это смеющееся неповторимое лицо, то хорошо бы увидеть еще одно выражение – под пыткой. – На моем конце цепи можешь удавиться, сказала она спокойно. – И ребенок этот – мой.
Надеюсь, что она никогда не узнает, кем был ее отец… – А кто же я есть, по-твоему? – глумливо спросил я, хотя мне было совсем не до смеха. Еще не понял, а интуицией звериной своей ощутил – ушла она, вырвалась из моих силков, для меня пропала. Насовсем. – Ты – палач, – сказала она просто. Тихо и ровно. – Тюремщик, мучитель, палач. Убийца. Равнодушный, спокойный убийца.
Будь ты проклят во веки веков… И семя твое будет проклято… – Замолчи, идиотка! Что ты молотишь? Ты своего ребенка проклинаешь… Римма покачала головой:
– Мы не знаем, чьи грехи искупаем.
И Майка уже проклята, и я проклята за то, что не умерла, а дала ей жизнь…и бился синий свет в окне, как жилочка на шее… О, террор воспоминаний!
***"
"Она отсекла меня мгновенно, без малейших колебаний, и впервые в жизни я впал в постыдный мандраж. Я думал только о Римме и удивлялся себе, ибо никогда не испытывал такого странного чувства – я плакал о ней во сне, а проснувшись, безостановочно считал варианты, как бесследно убрать ее.
Дело в том, что по здравому смыслу мне надо было давным-давно покончить с ней. Римму надо было давно убрать, она должна была бесследно исчезнуть. Особенно если учесть стремительно возрастающее могущество Рюмина и его твердое решение ущучить меня. Связь с Риммой была замечательным компроматом, и, поддерживая наши отношения, я играл в самоубийственном аттракционе похлеще «русской рулетки».
