И в полубеспамятстве моем шелестел, картавил гортанный голос Элиэйзера Нанноса:
– Ты одумаешься, когда к тебе придет великая мука подступающей пустоты…
ГЛАВА 23
НОЖ В СПИНУ
Звон, трезвон, перезвон – дребезг, визг и грохот металлического обвала. Еще не проснулся и понял, что это беснуется входной звонок на двери. Открыл свои опухшие вежды – и гнусный враждебный мир прыгнул на меня, беспомощного, лежащего, как разьяренная собака. И сразу зажмурился от страха. Я был повержен. Я был по-настоящему лежачим, лежачим на полу своей кухни.
Кому я хотел напомнить, что лежачего не бьют? Затравленно съежился в углу и слушал оглашенный трезвон в дверь. И этот настырный звон. Будто дребезжащей цепью втягивающий меня в противный мир, разбудил заодно и разноголосую боль, поселившуюся в моем затекшем теле. Я был больше не человек, не личность. Не Полковник, не писатель и не профессор, не молодец и не Дон Жуир, а жалобное вместилище самых разных болей. Музей разнообразных, непохожих страданий.
Пронзительный вой нервов, лохматое уханье печени, налитой черной кровью и желчью, гулкие удары сердца, треск лопающихся грудинных костей.
Все дергает, жжет и колет. А звонок неумолимо горланил у входа. Не открывая глаз, стеная и всхлипывая, я стал воздыматься, опираясь руками о стену. Разогнулся с трудом, с оханьем, кряканьем и стоном, обреченно пошел через замусоренный коридор к дверям, скинул собачку замка. Был уверен: распахну сейчас дверь – а там Магнуст. Или Истопник. Или мертвый Ковшук. Или Марина.
Или какая-нибудь иная мерзость. Толкнул ворота своего полуразрушенного хоума, бывшего когда-то моим кастлем, – а там стоял какой-то вполне симпатичный нормальный урод с почтовой сумкой. – Вам бандероль – объявил он и протянул картонный цилиндр – полуметровой длины трубу, оклеенную яркими бумажками с почтовыми штемпелями. – Распишитесь в получении, – попросил почтарь, а сам, гадюка, смотрел на меня испытующе. – Нечем мне писать, – буркнул я, и он подал мне карандаш и квитанцию. – Отметьте, вручено в двенадцать двадцать…
Я написал, поискал в карманах мелкие деньги на чай, он, паскуда, оскалился презрительно:
– Не трудитесь… Доставка оплачена… И сгинул бесследно.
Я захлопнул дверь, вернулся на кухню и тяжело взгромоздился на табурет. И подумал отстраненно, что сейчас я, наверное, не похож, а смахиваю сильно на городского кенгуру Цыбикова, сожителя развеселой проститутки Надьки, сына моего покойного коллеги, сотоварища и начальника Миньки Рюмина.
