Римма с трудом поспевала за моим быстрым шагом и, уже когда мы сворачивали в темную подворотню, спросила с испугом: «Куда вы ведете меня?»
Я оглянулся: никого не было видно в сыром теплом сумраке осеннего вечера, остановился, а в руке влажнел от моего волнения ключ кирясовского логова, посмотрел ей в глаза, строго спросил:
– Вы понимаете, что я – единственный человек, кому вы теперь можете доверять? И она затравленно-растерянно кивнула:
– Да… Больше некому… А я чуть слышно рассмеялся:
– Не в Большом же театре встречаться для разговора старшему офицеру МГБ с дочерью изменника Родины, врага народа… – Неужели за вами тоже следят? – удивилась Римма.
– Следят не за мной, а за вами, – сказал я и положил ей руку на мягкое вздрогнувшее плечо. – Но могут иногда следить и за мной. У нас следят за всеми.
Прошли через пустынный дворик, будто вымерший, только подслеповато дымились грязным абажурным светом некоторые окна, поднялись в бельэтаж по замусоренной зловонной лестнице, и я отпер дверь в комнату Кирясова – бывшую кладовую уничтоженной барской квартиры.
В темноте я искал эбонитовую настольную лампу, поскольку верхний свет не включался. Наткнулся на замершую Римму – и вся она, горячая, гибко-мягкая, душистая, как пушистый зверек, попала мне в руки.
– Не надо! Не трогайте… Не смейте!
– От тебя зависит судьба твоего отца…
– Вы шантажист… Вы преступник… – Дурочка, ты можешь спасти его, только ставши моей женой… – Вы обманули меня… Вы прикидывались… Изображали со-чувствие…
– За бесплатно только птички поют…
– Мы заплатим – сколько попросите! – Я уже попросил… Другой цены нет… Не существует… Я тебя люблю! – А я ненавижу!…
– Это не важно… Потом все поймешь…"
"– Это грязно… это подло… Вы не смеете! – Не говори глупостей… Решается твоя судьба, судьба твоего отца… Пойми, дурочка, я не заставляю тебя… Я хочу заявить начальству, что женюсь на тебе… мне удастся смягчить участь отца… Как в бреду говорили мы – быстро, яростно, смятенно, – и весь наш горячечный разговор был просто криком: моим оголтелым и торжествующим «ДА!» и ее отчаянным и бессильным, заранее побежденным, подорванным любовью к отцу «НЕТ!» Я лихорадочно шарил по ней руками, расстегивая пуговицы, кнопки, раздергивая молнии, а она все еще пыталась мешать мне, и руки у нес были горестно-надломленные, слабые, парализованные страхом и смутной надеждой спасти отца, и от этого я становился многоруким, как Шива.
Ей было со мной не справиться, не помешать мне.
