Ты себе представляешь, что значит найти своего ребенка умирающим по собственной воле?
Становится вдруг холодно, словно кто-то открыл окно, и в мою кожу тысячами ледяных иголочек вонзается зимний воздух, стараясь хоть немного остудить раскалённый мозг, прояснить спутанные мысли и успокоить бешеное сердцебиение. Поёжившись, я оглядываюсь – коридор по-прежнему пустой и бесконечный, тихий и отстранённый от проблем людей, что приходят в эти стены, окрашенные бледной краской. Типичный, шаблонный коридор с десятком белых дверей, прячущих пациентов от взоров докторов.
Антураж этого места говорит сам за себя, предупреждая, что здесь стирается всякая индивидуальность просящего помощи человека. Больные приходят в психбольницу за тем, чтобы врач выправил их мозги так, чтобы пациенты стали походить на «нормальных» людей в его представлении. Олег говорил, что любые мозги можно исправить.
Лишённые отличительных черт коридоры, заурядные люди с ксерокопией чьего-то разума, вместо подаренного природой, и одной целью на всех – сделать так, чтобы уже никогда сюда не возвращаться.
Олега отбросило на точку отсчёта, с которой он стартовал менее двух лет назад, выбравшись из похожих стен.
Я впервые сопровождаю его в больницу – он не хотел, чтобы я привыкала к этому месту.
– Аля, поговори с врачом, если не хочешь поверить моим словам. Извини, у меня пациент, не могу разговаривать. Позвоню тебе вечером.
Инна Викторовна кладёт трубку, а я направляюсь к ссутулившемуся Олегу, занимающему место напротив кабинета психиатра, который он покинул менее десяти минут назад.
Присаживаюсь на корточки, обнимая его холодное лицо ладонями.
– Мой хороший, – шепчу.
Он кивает, опуская глаза. Напряжение его тела, нервной системы невольно передаётся мне, как электрический ток по прямой цепи. Я сжимаю его виски, стараясь надавить на воображаемые кнопочки, способные отключить мигрень.
– Не хочу в больницу. Я смогу справиться сам.
– Я знаю. Поедем домой?
– Поедем.
Мы идём в обнимку мимо кабинетов с надписями, сливающимися в жирные чёрные полосы, потому что я плачу.
Беззвучно и скупо. Позволяя солёным полоскам портить дневной макияж. А он держится за меня и смотрит перед собой. Мелькает мысль: главное, чтобы не оглянулся. На улице до такой степени светло, что мы, переступив порог здания, щуримся. Обманчиво яркие лучи всё ещё по-зимнему холодного солнца отражаются от белого снега, рассеиваясь в воздухе. Глаза пощипывает от потёкшей туши.
– Ты плачешь?
– Глаза слезятся из-за снега.
