Фальшивая Венера

Все считали, что он совершенно забросил живопись, но после его смерти выяснилось, что в течение последних двадцати лет жизни Дюшан работал над одной и той же картиной, реалистической обнаженной натурой. Художник подглядывает за ней в замочную скважину.

— Что Дюшан думал о своем художественном наследии?

— Я очень жалею о том, что не спросил его об этом, но, судя по его записям, он был невысокого мнения о концептуализме и поп-арте. Насколько я понимаю, все эти люди, Дева Мария и святые, перестали быть нужны католической церкви, какой она стала после той эпохи, когда они творили.

По большому счету мы всего лишь стадо глупых обезьян, но удивительное чудо заключается в том, что мы также можем создавать такое и наслаждаться им. После жизни, какую я прожил… понимаешь, есть люди, считающие, что после всего того, что в двадцатом веке сделала с собой Европа, после этой страшной катастрофы у нас больше не может быть ни поэзии, ни живописи, что все это бессмысленная merde,

[72]потому что все заканчивается лагерями смерти.

Наверное, в чем-то они правы, но, как я уже говорил, после той жизни, какую я прожил, вот я стою здесь, в церкви, и смотрю на творение Беллини. Возможно, это тоже своего рода чудо.

Я молчал, не зная, что на это ответить. Наконец Морис отодвинул край рукава и посмотрел на часы.

— А сейчас, к сожалению, я должен идти. В четыре часа у меня встреча — подумать только, в роскошной гостинице «Гритти». Это часть извечной pagaille,

[73]которая идет в Европейском союзе по поводу того, как спасать Венецию и ее сокровища от наступающего моря.

— Надеюсь, вы в этом преуспеете, — сказал я.

— Очень хочется в это верить, ибо иначе настанет такой день, когда здесь будут плавать рыбки, тычась головами в нарисованных святых.

Выйдя на улицу, мы обнаружили, что дождь прекратился. Зимнее солнце с трудом пробивалось сквозь редеющие тучи, причудливо освещая фасады церкви и соседних зданий. Морис обвел взглядом площадь, сияя от восторга.

— А вот теперь мы сами словно на дне канала, — сказал он, и мы обнялись.

Затем Морис, взяв меня за плечо, отстранил на расстояние вытянутой руки и посмотрел мне в лицо.

— Чаз, я не знаю, насколько глубоко ты завязан с герром Креббсом, но я бы настоятельно посоветовал тебе ближе к нему не подходить.

— Почему? Вы ведь сказали, что он не преступник.

— Нет, я сказал, что его ни разу не ловили за руку. Это не одно и то же.