иначе завтра уже ни на что не будем годны!
Между деревьями словно натянули золотую паутину. Верхушки деревьев сверкали. Хотя закатное солнце еще не налилось пурпуром, но белки превратились в огненные комки и шмыгали по стволам, как клочья пожара.
Люди спешно расседлали коней, вытирали им мокрые бока. Во всем лесу от вершинок до корней внезапно наступила тишина. Звери и птицы спешно устраивались на ночь, зная, как быстро в лесу наступает темнота.
А рано утром они мчались на конях до полудня, а потом Унгардлик, который взял на себя роль проводника, резко натянул повод:
— Всем стоять!.
. Дальше придется пешком.
— Почему? — спросил Фарамунд зло.
Из кустов высунулся молодой воин, совсем безусый, глаза расширенные от счастья:
— Они остановились на привал! Среди бела дня!.. Вы наткнетесь, спугнете...
Фарамунд молча соскочил на землю. Вехульд быстро оглядел воинов, кого-то придется обидеть, оставить с лошадьми.
— Пятеро будут следовать за нами в отдалении, — велел он. — С конями... Верно, рекс?
Фарамунд поддернул перевязь, чтобы рукоять меча была поближе к ладони.
— Верно, верно. Унгардлик, веди!
Унгардлик кивнул юноше, вдвоем скрылись в зарослях, даже ветки не колыхнулись. Фарамунд метнулся следом, сердце стучало громче, чем стук подкованных коней.
Тропки уже давно не было. Унгардлик то появлялся, то исчезал. А когда он прилег за огромным вывороченным пнем и уже не двигался, только дважды нетерпеливо оглянулся на Фарамунда, у того сердце внезапно оборвалось.
За деревьями на расчищенном пространстве виднелись крыши пяти землянок.
Яркое солнце заливало всю гигантскую поляну золотыми лучами, воздух был чист и светел, очень медленно проплыл серебристый комочек паутины. Фарамунд даже разглядел такого же серебристого паучка с золотыми пятнышками на спине.
Несколько человек сидели у костра, трое расположились в сторонке, точили мечи, протирали их тряпками. Еще двое осматривали коней, поднимали им ноги, щупали копыта."
"Фарамунд наконец вычленил взглядом того гиганта, о котором Унгардлик говорил с таким страхом.
Спокойный, тот сидел неподвижно под толстенным дубом. В таких же серых, как кора дуба, латах, потертых, но настолько толстых, что и лезвие топора увязнет, как в самом дубе. Огромная, как котел, голова, лицо серое, корявое, словно тоже покрытое корой. Веки опустил, руки скрещены на могучей груди, спиной прислонился к дереву. Похоже, дремлет. Длинные грязные волосы падают на плечи, шеи не видать, но кто бы сомневался, что толстая, как дерево.
