девушка с золотыми волосами...
Она слушала, кивала. Глаза ее были полузакрыты. Он прервал на полуслове сбивчивую речь, хотя мог бы сказать еще много, ведь знаки ему являются дивные и странные, любой жрец велел бы принести жертву, чтобы толковать по внутренностям.
— Присядь, — сказала она.
Он отпустил дверь, в хижине стало темнее. Сесть не на что, опустился на корточки. На спине потянуло болью, там самая глубокая рана, при резких движениях рубашка подмокает желтой сукровицей.
Женщина, словно забыв о нем, помешивала прутиком угли.
Он спросил с надеждой:
— Что это за знаки?
Она открыла глаза, в них было странное выражение.
— Подумать только, — прошептала она. — А для меня там всегда только облака... Когда белые, когда серые, но... только облака. А в низине, где никакой ветер не уносит вечный туман от тех болот, только... туман. Серый туман. То стеной, то клочьями...
— Туман? — спросил он непонимающе.
— Клочья тумана, — ответила она, он удивился глубокой тоске в ее голосе. — Для всех, кто жил здесь.
.. это был только туман. А здесь жили самые просвещенные люди на свете! Здесь был осколочек могущественного Рима. Но увидел ты, светлый и восторженный ребенок...
Он нахмурился, оскорбление назвать сильного мужчину его роста и силы ребенком, но эта провидица не мужчина, чтобы эти слова вбить обратно в глотку вместе с обломками зубов.
— Ты, в самом деле, можешь видеть будущее?
— Я могу, — ответила она негромко, — видеть нити будущего... Но по какой пойдешь... Что томит тебя?
Он сказал с неожиданной злостью:
— Если бы я знал! Моя душа как в огне.
Во мне так много, а выговорить я не могу. Говорят, потому волк и воет, что петь не умеет!.. Мне хуже, чем волку, я не могу даже взвыть. Меня тянет неведомая сила, как осень птиц заставляет собираться в стаи и улетать в неведомые края. Сколько их долетает?
Она вздрогнула, плечи зябко передернулись:
— Не знаю. Улетают... и улетают. Потом возвращаются.
— А я не знаю... Меня просто тянет в эти неведомые края.
Где-то есть... Ну, не знаю, но что-то есть? Здесь мое тело, а сердце... или душа, уносится вдаль, перелетает через реки, поднимается в высокие горы, видит дивные страны и народы! Если я буду здесь, а сердце — там, то я засохну без своего сердца. Я умру, и люди будут дивиться, потому что никто не поймет такой болезни...
Она долго смотрела в его лицо. Мудрые серые глаза становились все печальнее.
— Ребенок, — сказала она тихо, — какой же ты ребенок...
