И, по мгновенно наступившей тишине понимаю, что цель достигнута.
Кто не обосрался сразу от появления зомби-опера, те прям уже на подходе, судя по пугливому бульканью.
Перевожу взгляд налитых кровью глаз, а они у меня реально налиты кровью, сам видел, сам пугался, по очереди на каждого из веселящихся смертничков, пока не достигаю, наконец, цели своего путешествия, Захаровой.
Она, в отличие от своих коллег-слабосилок, нервами покрепче, детдомовское детство и наше прежнее плотное общение сказываются, а потому просто чуть кривится, отчего ее пухлые губы противоестественным образом становятся еще пухлее.
С досадой осматриваю ее, полусидящую верхом на крышке стола, в строгом форменном костюме, на ней смотрящемся вообще не строго, а очень даже вызывающе: грудь немалого размера обтянута рубашкой, скромно застегнутой до самого ворота. И сразу же, вот буквально в этот же момент, представляется, как пуговки эти по одной расстегиваю… Или, наоборот, рывком полы рубашки в стороны, чтоб сразу увидеть, чего она там такое за этой голубой тканью скрывает… Юбка, строго ниже колен, как положено по уставу, сейчас чуть задралась и бедро вызывающе облепила, очень красивый, крутой такой изгиб.
И волосы, убранные по тому же уставу в строгий пучок, чуть разлохматились, словно она только что с кровати, где не спала, совсем не спала!
Захарова смотрит на меня вызывающе, выразительно очерченная бровь чуть приподнята, в глазах — насмешка.
Дрянь такая, прекрасно знает, как действует на мужиков.
Вон они, слюнями ее уже залили и мысленно поимели во всех позах и ракурсах!
Она на всех одинаково действует.
Кроме меня.
Потому что я ее помню мелкой сопливой замарашкой, с вечно наивно распахнутыми голубыми глазенками. Очень ей это все помогало на улице, сколько раз добрые люди отпускали восвояси воровку, просто посмотрев в эти невинные прозрачные озера. Такой ангелочек не может врать…
Ага, конечно…
— Чего ржем? — вместо приветствия уточняю я, и, не получив ни одного внятного ответа, киваю Захаровой, — Захарова, на выход.
"
"— Это еще зачем? — спрашивает она и еще шире распахивает ресницы. А они у нее, как у куклы, черные-черные. И длинные, тени на щеки отбрасывают… Сучка. Если б не знал на сто процентов, что это свое такое богатство, заставил бы снять. Потому что не по уставу тут с такими опахалами лазить.
— Сама же требовала, чтоб я приехал… — рычу я, уже из последних сил сдерживаясь.
