Не велся бы, как дурак, на титьки сахарные и губы пухлые, не немел бы, стоило ей ресницами пушистыми взмахнуть… И ничего бы этого не было.
А теперь… Теперь обтекай, Вова. А не умеешь — впитывай, блять. По-другому никак.
Мишка появляется на пороге комнаты с подносом, заставленным всем, чем должен правильный старший брат встречать младшего брата: вискарик, закусь достойная. И холодец.
Смотрю на последнее блюдо, чувствуя, как в животе урчит.
— Мама заходила?
— Ага, — кивает брат, — давай, жри.
И рассказывай, какого хера с таким лицом.
— С обычным, — я не отказываюсь. Мамин холодец — это наша семейная слабость. Сажусь ближе к подносу, берусь за вилку и тут же набиваю рот самым вкусным в мире блюдом. Организм настолько радуется попаданию в себя нормальной еды, что не могу сдержать стона удовольствия. Как давно я, оказывается, не жрал нормально!
Мишка разваливается на соседнем кресле-груше, прикуривает, пускает дым в потолок, смотрит на меня, чуть прищурившись, и очень сильно в этот момент напоминает отца, прямо до оторопи.
— Не пялься на меня, — бормочу с набитым ртом, — подавлюсь, к херам.
— Хуево выглядишь, — комментирует он, никак не реагируя на просьбу, — совсем достали?
— Кто? — удивленно прекращаю жевать, пялюсь на брата, а затем доходит, — а… Не… Там все штатно.
— Слышал я про ваших героев, — усмехается Мишка, а я только вздыхаю. Посмешище, блять, на весь город теперь, а не отделение.
Доедаю холодец, отдуваясь, зажевываю черных хлебом с хреном и горчицей напополам, тоже, судя по перехватившемуся дыханию и ломоте в затылке, маминого авторства.
Только она умеет делать такие жгучие, что глаза вылезают из орбит.
Мишка дожидается, пока я вытру слезы, разливает по первой.
Выпиваем молча.
Вторая идет хорошо, и как-то даже на душе становится легче.
Вот что целебная мамина еда делает в правильной компании и с правильной выпивкой.
Откидываюсь на спинку дивана, тяну сигареты, выдыхаю.
И ощущаю, как депрессуха, жестко накрывшая на пятиминутке у начальства, отпускает.
Появляются силы жить и в будущее смотреть. Пусть без оптимизма, но и не совсем с безнадегой.
— Кто она? — Мишка, все же, полностью отмороженный следак. И профдеформация у него такая, что пора врачам сдаваться. Вопросами бьет прямо по живому.
Кашляю, поперхнувшись дымом от неожиданности, он невозмутимо наблюдает.
— Ты про что? — выдаю , наконец, отдышавшись.
