И глаза такие… Я с ума схожу, одновременно штырит от нее нереально, стоять тяжело, хочется оттащить по уже привычному маршруту к кровати и там долго и сладко трахать. И в то же время есть внутри острое понимание, что нихера это ситуации не поможет. Нам не поможет. А она ощущает эту мою двойственность, усмехается смело и ядовито, — раньше я бы от счастья потекла.
— А сейчас? — чуть подбрасываю ее под ягодицы, перехватывая одной рукой, и удобно мне, Захарова мелкая же, не тяжелая совсем, а другой рукой провожу по промежности, упакованной в шелк.
И никаких колготок, чтоб вы понимали. Блядство, как оно есть. Зима на дворе, а она… Убью. Шелк влажный, и открытие это наполняет меня свирепой животной радостью, — не течешь?
— Нет! — И ладонью по лицу мне! Жестко так! Типа, не лезь туда, куда не приглашали! А я все равно лезу! Непослушный я! — Нет!
— Не пизди, Захарова, — еще разочек по шелку разбойными пальцами, надавливая правильно, там, где нужно, — не на женишка же своего ты так помокрела… Кто он, кстати?
— Тебе какое дело? — она еще раз бьет меня по лицу, но уже как-то вяло, словно гладит… Кайф…
— Хочу знать, какое имя на могиле писать… — А если чуть дальше? А если отогнуть кромку ткани и прямо по влажной гладкости? А?
Глаза Захаровой закатываются, ноги сильнее стискивают мои бедра, а голова беззащитно откидывается назад, на стену, открывая мне доступ к горлу… Моя, блять… Кусну сейчас, так, чтоб все, все вокруг…
— Ты всегда был слишком недалеким, гражданин начальник… — шепчет она, подрагивая в бедрах от моей непрошенной ласки, глаза полуприкрыты, зрачки расширены… Какого хера ты борешься, Захарова? Со мной, с собой? Ты дура совсем?
— Как ты обо мне плохо… — я все же не выдерживаю, присасываюсь по-вампирски к нежной коже шеи, заставляя Захарову сладко вздрогнуть и вскрикнуть.
Мне эти звуки, эта реакция — таким кайфом по венам, что не передать! Никакой наркоты не надо, меня от Захаровой штырит! — А ведь говорила, что любишь…
— Глупая была… Жизни не знала-а-а… — стонет она, уже активно подмахивая мне бедрами, насаживаясь на пальцы.
И течет. И такая клевая там, внутри, что мне дико уже надо в нее, прямо до боли в поджатых яйцах! Но не могу никак сейчас! Понимаю, если тормозну хотя бы на мгновение, она в себя придет! И разговора не получится! А так хорошо говорим, так душевно!"
"— А сейчас? Опыта набралась? — ее расфокусированный взгляд доставляет дополнительно, и я ловлю нужный ритм, добавляя ко второму пальцу третий.
