Фаворит. Том 1. Его императрица

Кстати, если барон Бретейль вернулся из Варшавы, я его приму…

Бретейля она встретила почти игриво:

– Однако, друг мой, Россия не такова, чтобы в театр идучи, на галерке сиживать, – уготована нам ложа имперская… Правда ли, что вы надеетесь, дожить до революции в России, а день возникновения ее сочтете для себя днем счастливейшим?

– Да, революция в России неизбежна.

– Я буду счастлива видеть ее сначала во Франции.

– Сначала пронаблюдаем ее в России.

– Не будем ссориться, – ответила Екатерина. – Вам известно, что все эти годы, с первого же дня моего пребывания в России, я только и делала, что стремилась к занятию престола?

– Вы слишком доверительны, – усмехнулся Бретейль.

– Благодарите меня за это! А зачем скрывать, что я счастлива? Моя империя велика и могуча, она обладает всем, что надо для занятия первого ранга в Европе.

– О, как вы скромны! – уколол ее посол Версаля.

– Забавно! А потом станете воевать?

– Я не вижу достойных противников. Правда, мой супруг за шесть месяцев правления своего порядком извратил политику кабинета, и мне предстоит многое усердно исправлять…

Бретейль вернулся в посольство и созвал секретарей:

– Милые Рюльер и Беранже, срочно запросите у герцога Шуазеля новые шифры.

– Может, Ломоносов? – подсказали атташе.

– Вряд ли. Он сейчас много болеет…

Екатерина пригласила вице-канцлера Голицына:

– Михайлыч, желательно наблюдать за кознями не только бретейлевскими, но и его секретарей, которые, чую, не зря по домам вельможным тут шляются, всякие шкоды вынюхивают, а потом, чего доброго, вранье свое опубликуют.

Екатерина перебирала на столе бумаги с таким же усердием, с каким рачительная хозяйка на кухне переставляет посуду. В политике она симпатизировала Англии, Фридриха II называла «Иродом», а Панин внушал императрице, что союз с Пруссией сейчас все-таки важнее, нежели вражда с нею:

– Оставим Пруссию – яко стрелу, торчащую из окровавленного сердца Марии-Терезии: цесарцы венские тоже враги нам немалые…

Теплые дожди обмывали медные крыши вельможных домов столицы, каскады воды бушевали в трубах и водостоках, плотники набивали обручи на новенькие бочки, казначеи сыпали в каждую по 5 000 рублей серебром – для метания в народ московский, народ строптивый и непокорный… Близилась осень.