Фаворит. Том 1. Его императрица

Водя пальцем по строчкам, майор (с утра уже выпивший) бубнил сослепу:

– Смысл реченного мною внял ли ты?

– Не, – отвечал Гриц, – не внял я.

Майор сразу накинулся на него с прутьями:

– У, племя сучье, так и помрешь без разума, бога не познав, о чем в сих виршах складно и открыто сказано…

Но вскоре и отец отступился, сообщив жене:

– Родила ты бестолочь эку!

– Неужто и впрямь совсем без разума наш сыночек?

Сочетание слов штык-юнкер было чересчур колючим и непонятным, отчего Гриц заранее стал готовиться к худшему.

Так оно и случилось. Однажды въехала в Чижово телега, поверх охапки соломы сидел Оболмасов в драном мундире, заросший шерстью, аки зверь библейский. А вместо ноги была у него деревяшка, жестоко исструганная с боков на лучину для нужд скромного сельского быта…

Штык-юнкеру первым делом поднесли чарку.

– Этот, што ли? – спросил он, на Грица кивая.

– Он, батюшка, он и есть, дурень наш, – кланялась мать. – Уж ты постарайся, покажи ему науки всякие, чтобы умнее стал…

– Это я вмиг! – обещал герой Полтавы, выпивая…

Перед изначальным уроком отстегнул он свою ногу и водрузил на стол, указывая на нее перстом поучительно:

– Вот этой ногой да по башке – у-у, пыли-то будет!

Велел он писать на доске сложение четырех к пяти, а затем коварно повелел из полученной суммы восемь вычислить.

– Сколь получается? – спрашивал злоумышленно.

– Сам небось знаешь, – опасливо отвечал Гриша.

Штык-юнкер потянулся было к ноге, но ученик тут же выкинул ее в окно, за ней и сам выпрыгнул. Моментально очутился на самой верхушке дерева.

Оттуда, неуязвимый, как обезьяна, Гриц внимательно пронаблюдал за отъездом штык-юнкера, награжденного пятью рублями («за посрамление чина»), и спустился на землю, лишь соблазнившись посулами матери:

– Так и быть! Дам я тебе пенки с варенья слизать…

Отец даже сечь не стал. Майор впал в мрачную меланхолию, которая исторически вполне объяснима. Дело в том, что по законам Российской империи всех дворянских недорослей надобно являть в герольдию на первый смотр в семилетнем возрасте.

От родителей строго требовали, чтобы дети читать и считать умели… Долго обсуждали Потемкины эту монаршую каверзу, потом решили целиком положиться на волю божию и стали заранее готовить дары в смоленскую герольдию. Отец выговаривал сыну:

– Ничего-то с тебя, кроме навозу, дельного еще не было, а сколько убытков я терпеть уже должен…

В канун отъезда служили молебны, лошадей откармливали овсом. Гришу нарядили в сапожки, подпоясали красным кушачком.