Фаворитка императора

Страшный гнев, который поднял ее над собой и позволил бросить с такой безумной дерзостью вызов ее Повелителю, наконец исчез, оставив после себя бесконечную печаль. Равнодушная к тому, что теперь может с нею произойти, Марианна рыдала на руинах разбитой любви.

Стоя в нескольких шагах от нее, Наполеон посматривал на скорчившуюся голубую с серебром фигурку и слушал ее рыдания, напоминавшие ему стоны смертельно раненной лани. Может быть, он обдумывал, какое принять решение, или же пытался воскресить в себе гнев перед лицом этих страданий, этого кризиса любви, готовой перейти в ненависть.

Возможно также, что он, имевший тайную склонность к драматизму, смаковал прелесть этой неистовой сцены, когда вдруг дверь отворилась, пропуская округлую розовую фигуру. Послышались звуки почти детского голоса, прохныкавшего с сильным немецким акцентом:

– Нана!.. Что вы делаете?.. Я скучаю без мой очень сердитый возлюбленный! Идем, Нана.

Этот голос обжег лежащую Марианну, как кислота рану. Полуподнявшись, она с изумлением взглянула на дочь Габсбургов, которая испуганно разглядывала ее, бормоча:

– О! Ви немножко побиль этот упрямый женщина, Нана?

– Нет, Луиза, я… не бил ее! Оставьте меня на минутку, мое сердечко, я приду к вам… Прошу вас! Идите!

С мало подходившей к его осунувшемуся лицу улыбкой он учтиво проводил ее до двери и поцеловал руку, без сомнения, стесняясь этого взрыва мещанской фамильярности, которая ведром холодной воды вылилась на огонь трагической сцены.

Что же касается Марианны, она слишком обессилела, чтобы даже подумать подняться. Нана! Она называет его Нана! От этого можно было смеяться до слез, если бы Марианна смогла рассмеяться…

Снова они остались одни. Император медленно подошел к своему бюро. Он дышал тяжело, с заметным трудом. Обращенный к Марианне взгляд сиял пустотой, словно отхлынувший гнев унес с собой все остальные чувства. Обеими руками он оперся о тяжелую столешницу и поник головой.

– Встань, – сказал он глухо.

Снова выпрямившись, он посмотрел на молодую женщину с неожиданной нежностью, затем, когда, удивленная этим чудесным возвращением к интимному «ты», она приоткрыла рот, он стремительно добавил после глубокого вздоха:

– Нет… не говори ничего! Больше не говори ничего.

Не надо, никогда не надо выводить меня из себя, как ты сейчас сделала. Это опасно. Я… мог убить тебя и потом жалеть всю жизнь. Потому что… даже если тебе в это трудно поверить… я люблю тебя, как и прежде!..