Фаворитка императора

Лорд Кранмер рассмеялся:

– Я вижу, что ваш друг действительно питает ко мне предубеждение, которому я обязан только вашей откровенности, дорогая. Право слово, он принимает меня за бандита с большой дороги.

– С моим мнением здесь не считаются! – очень резко ответил Аркадиус. – Но знайте, сударь, хотя бы, что не в вашей власти заставить меня изменить его.

– А это и не входит в мои намерения, – пожав плечами, бросил англичанин. – Кстати, если вы боитесь соскучиться, дорогой господин, кто вам мешает пойти составить компанию даме, которая меня сопровождает? Я знаю, что она просто жаждет встретиться с вами! Взгляните, она улыбается вам…

Марианна машинально посмотрела на желтую с черным карету и увидела, что, действительно, при виде Жоливаля Фаншон заулыбалась так приветливо, насколько это позволяла ее внешность.

Тот только фыркнул что-то и проскользнул вперед, чтобы немного поболтать с Гракхом, но не спускать глаз с сидящих в карете. Тем временем Марианна сухо заметила:

– Если, как вы говорите, вы настаиваете на «беседе» со мною, милорд, вы могли бы обойтись без нападок на моего самого верного друга.

Я не знаю никого, кроме вас, кто имел бы такую склонность к сомнительным связям. И употребляя это выражение в отношении той дамы с королевской лилией, я проявляю излишнюю снисходительность.

Ничего не ответив, Франсис тяжело упал на зеленые бархатные подушки рядом с молодой женщиной, которая инстинктивно отодвинулась, желая избежать его прикосновения. Несколько мгновений она имела возможность любоваться его неподвижным профилем в прерываемой только его немного убыстренным дыханием тишине.

Не без тайного удовлетворения Марианна подумала, что это, вероятно, память об ударе шпаги, пронзившей ему грудь, но это было слишком мелкой компенсацией за огорчение от сознания того, что он остался жив. Какое-то время она с любопытством, словно дело шло о постороннем, изучала человека, которого любила, в которого верила, как в самого Бога, которому с такой радостью поклялась в послушании и верности… В первый раз после ужасной ночи она вновь оказалась наедине с ним. А сколько перемен произошло! Она была тогда совсем ребенком, безжалостно принесенным в жертву человеку без совести и сердца. А теперь любовь Императора сделала ее сильной, надежно защищенной… На этот раз уже она будет диктовать свою волю.

Она отметила, что Франсис, наоборот, внешне совсем не изменился, за исключением, пожалуй, появившегося на губах выражения горького скептицизма вместо скуки.