Федор Годунов. Стылый ветер

— А вот лается тебе, холоп, не след, — кивнул я одобрительно проявшему инициативу воину. — Не перед ровнёй стоишь. А раз разбойничать на дорогу вышел, по как с разбойником и поступим. Повесить этих двоих."

"Воины навалились на Гришку с Алёшкой, поволокли к ближайшему дереву. Пронзительно заверещал Арсентий, но получив внушительный тычок по шее, снизил тональность до глухого скулежа.

— Взял бы, — твёрдо заявил седовласый, даже не покосившись в сторону творившегося за спиной действа. — От взятого в бою, кто же откажется? По брату поминки бы справил, его детишек деньгой наделил.

— Я не служу самозванцу.

— Знаю, государь.

А вот это неожиданно! Если меня уже и холопы узнавать стали, то что же дальше будет?

Оглядываюсь по сторонам; с десяток воинов из сотни Подопригоры, что стоят рядом, старательно глаза пучат, изображая крайнюю степень изумления. Неубедительно так изображают. Не знаю, может воины они и хорошие, а вот актёры, так себе.

Вот только, мне это кино что-то совсем перестало нравиться.

Опять без моего дозволения информация дальше пошла. Хотя, нужно признать, что я тогда внушение только Порохне и Грязному сделал, а они остальным его донесли. Подопригора в тот момент в число избранных не входил и соответственно, о данном запрете не знает. И сколько ещё народу в курсе? Гадай теперь. Не удивлюсь, если та парочка, что мне возле дымящегося дома нахамила, тоже в число посвящённых входит.

И что характерно, самого сотника не спросишь. Он ещё до моего появления здесь, куда-то «по делам» ускакал.

Чутьё на грядущие неприятности у Якима врождённое. Ещё бы за языком следил, цены бы не было!

Ну, да ладно. Куда он с подводной лодки денется? Ещё будет время парой «ласковых» ему высказать. В данный момент нужно решить, что с холопом Шеина делать? Была у меня мысль отпустить, но он сам всё и испортил.

— Как хоть зовут тебя?

— Ивашка я, государь. Андрейки Лупаря сын.

— Из дворян или природный холоп?

— Из дворян. Хлопко с татями батюшкино поместье вконец разорили.

Вот и пришлось нам с братом к Михаилу Борисовичу в послужильцы идти. Он принял, не посмотрел, что голодные годы стоят.

— Жить хочешь?

— А кто не хочет, Фёдор Борисович? Сам бобылём живу да после брата сын и две дочери остались. Невестке одной трудно будет поднять.

— А зачем тогда показал, что признал меня? Я ведь хотел было тебя отпустить, а теперь как? — развёл я руками.

— От судьбы не уйдёшь, — последовал невозмутимый ответ. — А только государю врать негоже.