— А ну-ка, вон пошли! — Чернобородый стряхнул с себя прислугу, силившуюся его остановить. — Так, стало быть, это ты, стерва заморская, меня черным вороном кличешь? Так я тебе, курица, самой перья повыдергиваю!
Чарновский отпустил руку отшатнувшейся в ужасе девушки и одним спокойным движением расстегнул клапан висевшей на поясе кобуры.
— Ой-ой-ой! Не пугай — пуганые! — насмешливо бросил Старец, опасливо сверля буравчиками темных, глубоко посаженных глаз появившийся в руке конногвардейца наган. — Да что ты можешь сделать мне, офицеришка?
Не говоря ни слова, ротмистр вскинул руку, попутно взводя курок.
Распутин смачно плюнул на пол и, повернувшись на каблуках, поспешил к выходу.
— Запомни, змея подколодная, я еще вернусь!
* * *Поднятый спозаранку поручик Вышеславцев стоял пред грозным взглядом контрразведчика, выдавливая из себя болезненные, как заноза, слова:
— …Так что жандармы и охнуть не успели. Их оглушили, кляп в рот, мешок на голову.
— Что же, и тех, что стояли у парадного входа, и тех, кто на черном дежурил? — недобро зыркнул на него Лунев.
— Так точно-с! — с болью в голосе выпалил поручик. — Да быстро, будто молния.
— Что же дальше было?
— Привезли их куда-то, не то кабак, не то притон. Кляпы вытянули и давай им водку в горло заливать."
"— Странные нынче в столице нравы! Прежде такого не водилось…
— Так вот и я говорю, — подхватил Вышеславцев, — а как мои люди сознание потеряли, их обратно привезли да в подъезде пьяными и оставили.
— Шо, день жандармерии отмечали? Пьяными и в губной помаде, — едва приветствуя находящихся в комнате, проговорил входящий атаманец.
— Небось еще и в штаны им напрудили.
— Так точно-с, то есть никак нет-с. Помада — это да, а штаны — никак нет-с, — бросая недобрый взгляд на вошедшего, объявил жандармский поручик.
— Черт побери, о чем вы разговариваете? — возмутился Платон Аристархович.
— А и верно, — подхватил сотник. — О чем тут говорить? Достали где-то синюшные ящик водяры, раздавили его за веру, царя и Отечество и геройски улеглись в засаду в соседнем подъезде, шоб теплее, значит, засаживать было.
— Прекратить зубоскальство! — гневно оборвал его Лунев. — Четверо жандармов, напившихся на службе, — такого быть не может! Уверен, что это наш конногвардеец резвится, удаль перед возлюбленной показать желает.
— Ага, а обцеловал этих стражей порядка, стало быть, тоже ротмистр Чарновский?
— Этого я не говорю, — усмехнулся Лунев, представляя себе красавца-ротмистра, целующего пьяных жандармов.
