Или убьют, или оставят в живых, отправив за границу, обслуживать заплативших за похоть мужиков. И в том и в другом случае меня ждал печальный конец истории.
— Пойдем, красивая. Потолкуем. Расскажешь, кто ты и откуда, — пробасил на ухо охранник с особым удовольствием сжимая огромными пальцами мое хрупкое плечо. Он предвкушал трапезу.
На удивление я не плакала. Шкала разочарования Алексом и натиск страха достигли настолько высокой отметки, что для слез не осталось ресурсов. Я думала, Вестник за меня заступится в любой ситуации, считала его скалой, за которой не страшно, а он струсил.
Может дело в криминальной иерархии, в которой Алекс находился ступенью ниже лысого старика, поэтому не имел права голоса, я не знала. Ничего не смыслила в этом и не хотела. Будь я чуточку осведомленнее, смысл бы все равно не изменился: вступиться за меня некому.
Я последний раз посмотрела на Алекса, любуясь его профилем: он совсем недавно постригся. Очень коротко и ему шло. Усиливало ощущение какой-то неукротимой, я бы даже сказала, первобытной силы и манящей опасности, в которую я когда-то влюбилась.
Черное облачение: кожаная куртка на широких плечах, водолазка, эффектно контрастировали на фоне белых стен, из-за чего безумно хотелось взять в руки карандаш и запечатлеть на листе портрет того, кто пробрался глубоко в грудную клетку, просочился сквозь клапаны, обретя место в моем сердце. Наверное, это наша последняя встреча, а Вестник так и не удосужился на меня посмотреть.
Поняв, что на этом все, я направилась к двери.
Нет смысла сопротивляться, умолять о пощаде — здесь не сработает жалость. Тем более, бессмысленно бороться с двухметровым качком, чтобы урвать себе свободу.
Ну, Вестник, прощай. Вот и увиделись последний раз. По наитию моей глупости, но свое последнее желание я исполнила.
Непослушные ноги успели ступить пару шагов, когда уши услышали позади тихое:
— Оставь ее.
Мы с охранником замерли вместе.
— Что значит оставь? — удивленный возглас принадлежал старику.
— Ты знаешь эту девочку?
— Это моя женщина. Отпусти ее, — голос звучал странно. Как мне показалось обреченно, но затем в нем проявилась агрессия: — Убери от нее руки или я тебе их переломаю!
Я обернулась.
Вестник на меня так и не смотрел. Мне досталось удовольствие — любоваться его профилем, наблюдать, как играли желваки на небритых скулах и дёргался кадык. Алекс бесился. Нет, не так. Он был в дикой ярости.
