Тем не менее было понятно, что Жаровкин из осторожности называл «другом» предателя, которого он выслеживал в российском посольстве. Он вычислил этого человека и был готов его сдать, когда неожиданно выяснил, что тот «не ограничивается» продажей документов на сторону, но вдобавок ко всему участвует и в каких-то еще более опасных для империи замыслах. Жаровкин встревожился и решил пока оставить предателя на свободе, чтобы посмотреть, какие действия тот будет предпринимать. Это и оказалось его ошибкой: предатель в свою очередь раскусил Жаровкина и убил его – сам или с чужой помощью.
Морщась, Владимир потер переносицу и принялся перечитывать донесение.
Друг «не мог не броситься в глаза»… У него была для предательства какая-то особая причина… Он являлся довольно значительной фигурой…
Слова, слова, слова! Что за причина? И насколько значительной фигурой он все-таки был? Ведь даже о посольском поваре можно сказать словами Жаровкина, что он есть «фигура сама по себе довольно значительная»!
«Интересно, увижу ли я сегодня Антуанетту?» – подумал Гиацинтов.
Минуточку, минуточку… А не имел ли милейший Жаровкин в виду самого Ивана Леопольдовича Адлерберга? Ведь это же и есть самая значительная фигура в посольстве!
Однако, поразмыслив, Владимир понял, что это исключено. Во-первых, Адлерберг сам дал знать в столицу об утечке. И во-вторых, в случае, если бы Жаровкин раскрыл предателя на таком уровне, он, согласно строжайшим инструкциям, существовавшим на этот счет, был обязан тут же уведомить власти в Петербурге, после чего посланника отозвали бы со службы и с позором отправили в отставку.
Никакие отсрочки в этом случае не допускались: империя строго блюла свои интересы.
Значит, это все-таки не Адлерберг. Владимир зевнул.
«Ежели бы дело было только в этом человеке, я бы доложил о нем куда следует…»
Интересно, есть ли в этой фразе нечто пренебрежительное, или только так кажется?
Перед Гиацинтовым из воздуха соткалось личико Антуанетты, которое пленительно улыбнулось ему.
Владимир тряхнул головой, отгоняя колдунью, но и сам не заметил, как начал мурлыкать себе под нос слова известной песенки сочинения господина Бенедиктова:
В златые дни весенних летВ ладу с судьбою, полной ласки,Любил я радужные краски:Теперь люблю я черный цвет.Есть дева – свет души моей,О ком все песни и рассказы:Черны очей ее алмазы,И черен шелк ее кудрей.
