Фиктивный развод. Не отпущу

Конечно, по их масштабам, жили мы не в доме, а в халупе с двумя комнатами. В их глазах это читалось так явно, что даже уточнять было необязательно. Вот только я не услышала ни одного возражения.

Когда мы подошли к крыльцу, меня по очереди обняли и свёкор, и отец. Папа чуть дольше, чуть сильнее, но молча.

— Добро пожаловать, — я была вымотана. День насыщенный настолько, что хочется просто закрыть глаза и забыться сном, чтобы утром снова улыбнуться, накрыв живот ладонями.

По моему взгляду Левон всё понял… Он вскинул руки, дав понять, что не станет ничего говорить родителям, пока я не буду готова.

— Может, чаю? — робко спросила мама."

"Великая четверка вершителей судеб и идейных соратников стояла в рядок, как на плацу. Они переглядывались между собой, озирались по сторонам, свекровь с восторгом рассматривала мою оранжерею цветов, потому что Куталадзе просто не знал меры. Он будто возвращал долг за все годы невнимания… И женщины это поняли, оттого и улыбались, смущенно прикрывая руками рты.

— Ну что вы стоите? — выдохнула я и отправилась мыть руки. — Не терпится же устроить обыск? Вперёд, мамули…

Но вместо того, чтобы помчаться по комнатам, женщины подошли ко мне, встали за спиной, пока я делала вид, что увлечена чайными парами в серванте. А после обняли. Крепко-крепко… Они уложили головы на мои плечи и тихонько заплакали.

У каждой были свои причины слёз. Свекровь – оттого, что мы снова вместе, а мама – из-за долгой разлуки.

Обида до сих пор гуляла в крови. И придушить бы её, спрятать, не потому что послушная, а потому что так проще, потому что это чувство омрачает день, когда я впервые услышала сердечко своего ребёнка.

— Самые жестокие в мире люди — родители, — раздался голос отца. Я не поворачивалась, а вот мамы отошли на шаг. — Мы требуем, ограничиваем, порой не замечаем того, что делаем больно.

Чего-чего, а подобного я не ожидала точно. Из руки выпала чашка… Я зажмурилась, ожидая, что она разлетится на миллион осколков, но фарфор лишь заскрипел, кружась по каменной кухонной столешнице.

— Кара, я вырос в семье, где слово «люблю» было под условным запретом.