Филькина круча

Если бы отец увидел ее тогда, он свернул бы матери шею. Но Наташа не видела его с того самого момента, когда он пришел ее забирать из больницы в ее четыре года. В какое платье, какие трусы и колготки он переодевал ее тогда, найти в памяти было невозможно, но волоски на спине и сейчас отзывались на то далекое скольжение теплой ладони.

Настя наконец заплакала. Наташа встала с дивана. Голова гудела, кости ломило так, будто ее держали часами связанной и только потом, сжалившись, освобождали. И так несколько дней подряд.

Наташа сделала неровный шаг, потом второй, сердце зашлось, в глазах побелело. Наташа вытянула руки вперед и, шаря в пустоте, поковыляла к спасительному бортику кроватки. Когда она уже была готова упасть, пальцы крепко ухватились за твердую деревянную опору. Немного отдышавшись, Наташа подняла голову: дочь отчаянно молотила ручками и ножками по воздуху и истошно орала.

Наташа улыбнулась, погладила дочь по головке, нащупала в кармане толстовки сухой пряник и всучила его Насте.

Паха принес с улицы свежесть с длинным шлейфом перегара. Наташа вышла в коридор. Рот ее ощерился в язвительной улыбке:

Паха, немного пошатываясь и кряхтя, стянул сначала один ботинок, потом другой.

– Опять где-то без меня жрал, на?

Паха молча снял пуховик, поднял глаза на вешалку, но, в очередной раз вспомнив, что там не было крючков, аккуратно пристроил его на обувную тумбу, на которой уже валялась куча грязного шмотья, бутылок и скомканных газет.

– Че молчишь, а? – Наташа, прихрамывая, подковыляла к нему. Паха понуро стоял перед ней. Руки его висели вдоль тела. В одной из них лежала книга. – Я тебя спрашиваю, чухон! – Наташа принялась колотить мужа в грудь.

– Э-э-э, женщина, че творишь? – Паха выставил вперед руки, укрываясь от ударов за тяжелым фолиантом.

– Гони мне пивас тогда!

– Сколько сегодня было?

– Паха, че, на? А Настюху на че кормить, а?

– Встань с дивана и свари еды нормальной.

– Да ты совсем попутал, что ли, Пах? Куда мне встать, я еле хожу.

– Тогда надо и ее отдать. Так лучше будет. Для всех.

– Да ты что? Отец хренов, как отдать? Она ж наша!

– Дура, так ей же самой лучше будет. Подумай о дочери, на!

Губы Наташи затряслись. Одутловатое лицо искривилось так, что глаза стали совсем щелками. Наташа по-детски захныкала.

– Совсем долбанулся… Настюху отдать.