Филькина круча

– Господи, Боже мой, как же вы так? – причитала Зинаида Григорьевна. Отец Алексий мысленно поморщился оттого, что имя Господа упоминают всуе. – Давайте же руку! Товарищ следователь, у батюшки кровь! Перевязать же надо!

– Ба, вот держи перекись! – Исаак достал из кармана старенький бутылек с перекисью водорода. – Нашел ее в аптечке на веранде, не знаю, подойдет ли…

Зинаида Григорьевна многозначительно посверлила внука глазами и, тихо с досадой прошептав: «Ися, если знал, что ж раньше не предупредил?», схватила флакон и тут же обильно обмыла рану батюшки.

– Он предупреждал… – отозвался отец Алексий. – Это я не поверил…

Все трое: Исаак, его бабушка и Петров – молча посмотрели на святого отца. Он снова улыбнулся в ответ, не кому-то отдельно, а как будто бы внутрь самого себя.

Олег Петров отыскал в сарайской ветоши более-менее чистую тряпку и перевязал отцу Алексию ладонь.

Анюта попросила еще чаю, и Анатолий пошел к столу. Когда он проходил у старой липы, его кто-то окликнул: Паха смолил за деревом, кольца дыма вылетали из-за шершавого угольного ствола и растворялись в тягучем, уже вечернем воздухе.

– Ты из-за нее вернулся? – вполголоса спросил Паха, едва заметно кивая в сторону Анны Хрустицкой, отдыхающей под пледом в кресле-качалке.

– Слушай… – Анатолий хотел было на ходу кинуть какую-то остроту, но передумал и отчего-то остановился: – Я это… хотел извиниться перед тобой и… Наташей… В общем, вы ни в чем не виноваты… ну… что Санька погиб… Я просто, понимаешь, был так зол на то, что его больше не будет с нами, на эту дурацкую нелепую смерть, на весь мир… и на вас – с вашей неожиданно вспыхнувшей любовью… Но потом понял, не сразу, конечно, нет, но, пока влачил свое бездарное существование все эти тридцать лет, постепенно пришел к тому, что только сам себя наказываю этой злостью, этим непрощением и отчаянным желанием увидеть, как вы мучаетесь и принимаете возмездие.

Анатолий помолчал со стиснутыми зубами.

– Самое ужасное было даже не то, в каком состоянии ты был там, у магазина, хотя кого-кого, но модника и стилягу Паху Пахомова я в последнюю очередь представил бы бомжом.

А другое, Паш! То, что ты не узнал меня… Или сделал вид, что не узнал… Да это и неважно теперь. В тот момент в магазине я понял, что именно я сломал нашу дружбу, а не ты или Наташа, я! Я не поддержал тебя, когда погиб наш общий друг, и принял тупое решение винить во всем только вас двоих.

– Да ек-макарек, Толян, тебя тоже можно понять. Ты хотел нас наказать.