Финита ля комедиа

За поступки убийцы я не отвечаю. И где гарантия, что он не пожелает расправиться с вами, коли узнает, что вы в курсе некоторых его дел. Так что держите язык за зубами, но будьте начеку. И если заметите или узнаете что-то для нас интересное, не стесняйтесь, выходите прямо на меня. Даже ночью, если потребуется.

— Хорошо, — прошептал Зараев и почему-то оглянулся на дверь, словно за нею его уже поджидал убийца. — Ас Сережей он не расправится по такому случаю?

— Ваш Сережа в больнице под надежной охраной, — усмехнулся Тартищев, — к тому же он свою роль отыграл и убийце стал не интересен.

Могу сообщить, что в номер гостиницы вашего сына завлекла очаровательная девица, прежде вашему сыну не знакомая.

Так что Сергей оказался всего лишь жертвой собственного легкомыслия.

— Значит, все подозрения в том, что именно он убил Раису Ивановну, с него снимаются? — обрадовался Зараев.

— Да, он был всего лишь статистом в этом спектакле, вернее, водевиле с переодеванием, который так любит наша публика, — произнес Тартищев с иронией и посмотрел на Турумина.

 — Кажется, так вы, Юрий Борисович, изволили выразиться по поводу вкусов североеланского зрителя?

Тот закатил глаза и с выражением комического ужаса на лице развел руками. Начальник сыскной полиции усмехнулся и взял под козырек:

— Имею честь, господа! — и вышел за дверь.

Турумин молча вылил остатки коньяка в стоящий рядом стакан, залпом выпил его и выругался. А Зараев подошел к окну, проводил взглядом коляску Тартищева и повернулся к режиссеру:

— И как теперь объяснишь, что эта дребедень оказалась в руках у легавых?

— Фу-у, Геннадий, как пошло! — скривился презрительно Турумин, но рука его, сжимавшая стакан, заметно дрогнула…

Федор Михайлович в это время уже отъехал достаточно далеко от театра и как раз предавался размышлениям, где ему лучше пообедать…

— Господин Тартищев? — очень знакомый голос отвлек его от созерцания дна тарелки, в которой осталось на пару ложек селянки, не больше.

Он поднял глаза и чуть не выразился по матушке, узрев знакомую физиономию Максима Желтовского. Но репортер смотрел не по обыкновению смущенно, без тени былой развязности. — Разрешите присесть за ваш стол? — кивнул он на свободный стул. Сраженный необыкновенной учтивостью газетчика, Тартищев не нашелся, что ответить, и лишь молча кивнул в ответ. — Благодарю вас! — продолжал поражать его манерами Желтовский. — Я не решился подойти к вам раньше, когда вы только принялись за обед. — Он положил обе ладони на стол и пошевелил пальцами.