Физика любви

– А твои родители?

– Папа с вахты еще не вернулся, а мама у «тэ Кати».

– У кого? – хмурится Глеб.

– Забей. Дома никого, не переживай.

– А ты не переживаешь?

Я смеюсь:

– Глеб, ты сейчас больше похож на мешок с картошкой, чем на секси мачо, так что можешь даже не пытаться.

– Я такой дурак, – сокрушенно качает головой парень.

– Это точно.

От него пахнет обычным терпким парфюмом и алкоголем. И чем-то еще. Наверное, так пахнет он сам. Притягательно. Даже в таком состоянии.

На пятом этаже я останавливаюсь почти без сил.

Легче отыграть несколько партий в волейбол, чем затащить взрослого парня наверх по лестнице. Я прислоняю Глеба к стене. Наверное, он и так вполне устойчив, но неожиданностей мне не нужно. Открываю дверь и втягиваю его внутрь. Сначала перевожу дух, радуясь, что теперь хотя бы никто из соседей не выйдет на шум и не скажет об этом родителям при случае.

Включаю свет и наконец внимательно смотрю на Янковского. Он выглядит как обычно, но черты лица какие-то мягкие и смазанные.

Он смотрит на меня, и во взгляде его столько тумана, что я понимаю – он действительно прилично пьян.

Я обреченно вздыхаю. Ну что ж, придется о нем позаботиться. Конечно, не скажу, что я этим расстроена, но это и не мечта всей моей жизни.

Усаживаю его на банкетку у двери и помогаю разуться. Точнее, я сама снимаю с него массивные черные ботинки, присев перед ним на колени, а потом поднимаю на него взгляд и вижу непонятную боль в его глазах."

"Глеб говорит:

– Ты такая хорошая.

Я помогаю ему дойти до моей комнаты, усаживаю на свой расстеленный диван.

Ну, хотя бы постельное белье не такое уж позорное. Просто миленький комплект с желтыми и голубыми акварельными разводами.

Снимаю с Янковского худи вместе с футболкой, пока он послушно поднимает вверх руки. Обнаженная широкая грудь с прочерченными мышцами и кубики пресса заставляют мое дыхание сбиться. На секунду прикрыв глаза, уговариваю себя – не сейчас, Яна, возьми себя в руки и хватит пялиться.

Глеб падает на спину, а я размышляю, стоит ли снимать с него джинсы.

В конце концов аккуратно касаюсь ремня кончиками пальцев и тяну на себя.

Янковский лежит неподвижно, глаза его закрыты. Тогда я быстро стягиваю с него джинсы, стараясь не смотреть никуда, кроме как на свои руки.

И тут он говорит:

– Хочешь воспользоваться моей беспомощностью?

Сильнее покраснеть уже невозможно, потому что я и так буквально горю. От стыда, неловкости и еще чего-то, о чем не хочу даже думать.