Физрук-10: назад в СССР

Я, сделав вид, что не замечаю этой руки, озирался в поисках своей кепки, которая, как выяснилось, перекочевала на письменный стол научного руководителя тюремного НИИ.

— Всего хорошего, товарищ Третьяковский! — бодро напутствовал меня Переведенский. — Надеюсь, вы понимаете, что все сказанное в этом кабинете должно остаться строго между нами.

— А как же, я еще не сошел с ума, чтобы трепать о том, что мне говорил опер… Пардон — товарищ профессор, — сказал я.

В коридоре меня поджидал все тот же старший лейтенант.

И все-таки, оказавшись за пределами кабинета, я, как ни парадоксально это звучит, сумел вздохнуть свободно. О том, что происходило дальше, рассказывать не стоит. Тюрьма есть тюрьма. Хотя в шарашке было все же посвободнее, нежели в обыкновенной крытке. И спали мы не нарах, а в койках. Носили не зэковскую робу, а синие комбинезоны. Пайка была посытнее. За успешно выполненные задания начальства полагалась прибавка. Можно было даже гулять во дворе, хотя и под неусыпным взором охраны. С воли приходили передачи. Брательник старался. Моя сожительница, понятно, забыла о моем существовании сразу, как только меня вывели из ее квартиры. Были еще бабы из вольнонаемных. Их тянуло на интеллигентных зэков.

Однако есть пара эпизодов, о которых упомянуть стоит. Однажды меня вызвали к оперу. Дверь, ведущая в его кабинет, находилась почему-то в конце коридора, в торцевой стене. Мне иногда казалось, что за нею ничего нет, кроме промозглой подмосковной погоды, и что стоит лишь шагнуть через порог, как немедленно сверзишься с высоты третьего этажа, который, с поправкой на причудливость архитектуры модернового здания шараги, вполне можно считать за четвертый.

Поэтому, входя, я в каждый раз с опаской смотрел себе под ноги.

У майора Ефремова тоже была секретарша, которая сидела в приемной. Будучи вольняшкой, она не брезговала моим мужским вниманием, тем более, что и звали-то ее Лидой, как мою первую незабвенную жену. И обычно, входя в приемную Ефремова, я успевал шлепнуть Лидочку пониже спины, чтобы не забывала.

На этот раз приемная была тиха и пустынна. Тускло блестели в свете неяркого весеннего дня стеклянные дверцы книжных шкафов. Злорадно щерился черно-белыми клавишами допотопный ундервуд. Лидочка, видимо, уже ускакала, и расспросить осторожненько о настроении начальства было не у кого. Потоптавшись в нерешительности, и еще раз мысленно перебрав последние свои грехи, я потянул на себя высокую начальственную дверь.