— Приходится слышать, — кивнул Рунге. — Да и кличка у меня в школе «Фашист»… Обидно, конечно, и ведь бесполезно с этим бороться запретами, окриками, разбором поведения на собраниях. Только через воспитание. Ребята должны понять, что между немцем и фашистом такая же пропасть, как между обычным русским человеком и, скажем, царским жандармом.
— Фильмы во всем виноваты, — проговорил я. — Признаюсь, я ведь вас тоже мысленно с Кальтенбруннером сравнивал.
— Удружили, — усмехнулся хозяин, наполняя наши рюмки.
— А вот послушал вас, и стало стыдно.
— Надеюсь, что и ваш насмешник, Доронин, тоже устыдился.
— Надеетесь? — переспросил я. — Я думал — вы уверенны на сто процентов!
— Ну как же в нашем деле можно быть уверенным на сто процентов, голубчик! — воскликнул он. — Нет, ну когда ученик без запинки проспрягает глагол «lernen», можно ставить ему твердую пятерку, а вот гарантировать, что он станет хорошим человеком, никто из нас не может.
— Эх, а я-то думал, что вы, как опытный педагог, знаете секрет, как этих оболтусов превращать в людей, — вздохнул я.
— Ну, во-первых, не называйте их оболтусами, даже мысленно, — назидательно произнес Карл Фридрихович, — они, прежде всего — личности. И каждая не менее сложная и противоречивая, чем ваша или моя. Во-вторых, нужно эти личности научиться понимать. А это, пожалуй, посложнее, чем научить их спрягать немецкие глаголы или… забивать мяч в ворота. А в-третьих, нужно самому быть личностью и примером для них.
— Куда уж мне…"
"— Не обижайтесь, — сказал хозяин.
— Я прежде всего — о себе… Как бы я ни старался, как бы ни лез из кожи вон, я всегда для них останусь немцем, хуже того — «фашистом»… Вам проще, вы и по возрасту к ним ближе, и потом — вы спортсмен.
— А как вы относитесь к кино? — наугад спросил я.
— К кинематографу, то есть?
— Ну да!
— Очень люблю! — загорелся Рунге. — И знаете, не только — как зритель!..
— То есть?
— Пойдемте, я кое-что вам покажу!
Он вскочил, толкнул стол, едва не опрокинув графинчик с остатками коньяка.
Я еле успел его подхватить. Карл Фридрихович повел меня в другую комнату. Видимо, это был его кабинет. Здесь не было столь идеального немецкого порядка. На большом письменном столе, как и другая мебель, вероятно, доставшемуся семейству Рунге от предков, лежала груда книг и бумаг, вперемешку с обрезками кинопленки. А посреди кабинета торчал на треноге проекционный аппарат.
Карл Фридрихович выволок из-за шкафа свернутый в рулон экран и принялся вешать его на стену.
