По экрану телевизора побежали полосы, потом изображение наладилось и из динамиков полилась музыка, знакомая мне еще по временам курсантской юности. Ля-ля-ля-ля… Эммануэль… Горничная стыдливо хихикнула, видимо, не в первый раз смотрела, но не убежала, а только поудобнее устроилась в кресле, выложив нога на ногу… Писатель попытался втиснуться рядом с ней, но был решительно изгнан. При этом Даша многозначительно посмотрела в мою сторону, но я остался на месте.
Не то что бы я был против, но как к моим поползновениям отнесется хозяин? Коленкин тем временем разливал по рюмкам недопитый нами кальвадос.
Теперь рюмок было четыре. Кроме того, он кинул на столик пачку «Мальборо» и зажигалку. И все, кроме меня, закурили. Я уже подметил, что «лучшие люди города» много пьют и дымят, как паровозы. До эры всеобщего преклонения перед ЗОЖ оставалось еще лет сорок, а в эту эпоху считались престижными не курение и выпивка сами по себе, а — что именно ты куришь и пьешь!"
"Эммануэль на экране переходила от одного эротического приключения к другому.
Мужики по эту сторону экрана возбуждались не менее сильно, чем по ту. И я — не исключение, но хозяин дома явно не собирался делиться своей горничной, с которой ни-ни, с другими присутствующими. И как ни сигналила мне Даша, я решил, что не стану ссориться с «автомобильным богом». Я с виду хоть и юнец, а внутренне — прожженный ловелас, который всегда точно знает когда клюнуть на наживку, а когда проплыть мимо.
А вот Третьяковский, похоже, не понимал, что к чему? Ему амурчик в голову ударил по-полной.
В доме назревал скандал. Коленкин мужик резкий, врежет Мине и останется от того мокрое место. Жалко классика. Я решил его отвлечь. Он же писатель, значит должен все знать. Подошел к нему, вытащил из кресла и поволок вглубь дома. Писатель попробовал сопротивляться, а я хоть и поддатый был, но силушку богатырскую, от Шурика унаследованную, не растерял. Выволок его на кухню — единственное, кроме гостиной, место в доме, которое я знал, усадил на табурет, сорвал голой рукой пробку с «Будвайзера» и поставил перед окосевшим классиком.
— Ты п-патриот своего города? — спросил я.
— А как же! — гордо вскинулся он.
— И все про него знаешь?
— С семнадцатого века… — отхлебнув избутылки, сообщил он. — Когда казак Сермяжка, соратник Стеньки Разина, между прочим… налетел на своем струге на камень и ко дну пошел, вместе с фузеями, пушками и прочей амуницией…
— И утоп?
— Не, не утоп… — покачал залысинами Третьяковский.
