Физрук: назад в СССР

Уж на что Шурик Данилов высокий парень, но Карл Фридрихович возвышался над ним, то бишь, надо мною, почти на голову. Только большим усилием воли я заставил себя не вытянуться по швам, а потом отставить ногу и заложить руки за спину.

— Доронин, — стальным голосом произнес учитель немецкого, — не соблаговолишь ли ты повторить при своем классном руководителе то слово, которое ты употребил в мой адрес?

«Чапаев» уткнулся двойным подбородком в жирную грудь и промолчал.

— Ну так что, Доронин, — снова заговорил Рунге, — смелости не хватает?.

.

Тот засопел."

"— Садитесь! — смилостивился Карл Фридрихович. — Как видите, ребята, у Доронина не хватает смелости повторить то, что он произнес, вероятно от досады, за полученную им двойку. Возникает закономерный вопрос, будет ли он столь же смел, если ему вдруг придется столкнуться с настоящими фашистами?.. А что касается моей принадлежности к этому отвратительному политическому явлению, то могу лишь вкратце поведать вам историю своего рода… Мой прапрадед, Густав Фридрих Иероним Рунге, приехал в Россию из Вюртемберга в одна тысяча семьсот девяносто девятом году.

Он был маркшейдером, специалистом по измерению расположения рудных и угольных пластов. Его сын, Фридрих Густавович, то есть мой прадед, стал горным мастером на шахте «Глубокая», которая, как вы знаете, когда-то работала в Каменном логу, но сейчас заброшена. Сыном Фридриха Густавовича был мой дед, которого звали, как и меня, Карлом Фридриховичем. Он стал одним из организаторов забастовочного движения на шахтах и литейном заводе нашего города. А его сын, то есть мой отец, Фридрих Карлович Рунге, в сорок первом году ушел на фронт и погиб на Курской дуге. Я родился через месяц, после того, как отца призвали в Красную Армию, и ненавидеть фашистов стал с той самой минуты, когда понял, что они убили моего отца.

В классе воцарилась мертвая тишина. Надеюсь, оболтусам стало стыдно. Мне — стало, хотя я вслух не называл Рунге фашистом, но ведь мысленно сравнивал его с Кальтенбруннером!

— Думаю, Доронин уже осознал свою ошибку, — с трудом выдавил я.

— Уверен в этом! — откликнулся Рунге. — Спасибо вам, Александр Сергеевич. Не смею больше задерживать.

Восьмой «Г» снова поднялся, а я выскочил, как ошпаренный. Ровный голос препода немецкого языка все еще звучал в моей голове. Вот это педагог! Ни крика, ни ругани, ни подзатыльников. Спокойные, тяжелые, как глыбы слова, способные придавить даже самого ерепенистого двоечника и лодыря так, что тот только будет ножками сучить.